Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Пока я смотрел, Комарова встала с места. Подошла к окну кафе вплотную и сложила ладонь козырьком к стеклу, отсекая отражения, чтобы лучше видеть улицу.

Очень плохо.

Она что-то заметила. Или почуяла. Или сложила в уме простую арифметику: я тут уже десять часов, никто в Пет-пункт не входит и не выходит, а при этом время от времени из-за угла здания возникают разные люди с живностью, которых я отсюда раньше не видел, и ведут они себя так, будто идут откуда-то, а не просто прогуливаются.

Простая логика. Даже тётка с канцелярским блокнотом её в конце концов заметит.

В эту же секунду на горизонте нарисовался очередной клиент. Женщина средних лет, в дождевике, с большой сумкой, из которой торчала картонка с вырезанной дыркой и оттуда блестел жёлтый глаз. Магическая сова, похоже. Или филин. Женщина уверенно шла к нашему крыльцу.

Комарова у окна уже достала телефон. Поднесла его к стеклу. Ориентируется, чтобы снять.

Ещё три секунды и она зафиксирует клиентку, идущую в переулок. И мне конец. Всем нам конец.

В кафе Саня тоже всё это увидел. Вытаращенные глаза, сжатый рот.

Он соображал секунду. Потом поднялся со стула. Взял со своего столика кружку с остывшим чаем. И по Саниному лицу я понял, что он об этом утреннем напутствии в данную секунду вспомнил очень-очень внятно.

Взял. И двинулся.

И я увидел, как Саня Шестаков, мелкий контрабандист, логист и диверсант на общественных началах, совершил то, что в летописях домашнего партизанского движения должно было остаться как образец мастерства.

Он сделал два шага к Комаровой. На третьем шаге его нога — вроде бы случайно — зацепилась за ножку свободного стула. Нога вильнула, тело повело вперёд, руки с кружкой взмыли в воздух, и Саня с громким, отчаянным, искренне-испуганным воплем…

…повалился прямо на Комарову.

Ровно настолько, чтобы содержимое его кружки траекторией по баллистическим законам опрокинулось прямо на синий казённый костюм инспекторши.

Остывший чай — не крутой кипяток, но и не холодный — хлестнул Комаровой на грудь, на воротник, на плечо, затёк под отворот пиджака.

Брызги долетели до блокнота, размазав чернила, превратив последние записи в сиреневые разводы. Несколько капель упало на её руки и на тыльную сторону ладони, в которой она держала телефон.

Телефон полетел на пол с сочным пластмассовым стуком.

Комарова заверещала.

Саня схватил со стола тряпку и попытался промокнуть ей костюм инспекторши. Комарова с яростью отбила его руку. Сумка в её другой руке качнулась и задела чашку с недопитым кофе на барной столешнице, и кофе теперь присоединился к чаю, дорисовывая картину тотальной катастрофы.

Олеся уже летела из-за стойки.

Она бросилась к Комаровой со стопкой бумажных салфеток, промакивая пиджак, извиняясь, причитая, отмахиваясь от рукава, с которого капала жидкая буро-коричневая смесь из чая и кофе.

Комарова стояла посреди кафе, мокрая, с размазанным блокнотом в одной руке и телефоном в другой, и рот её открывался и закрывался, набирая воздух для очередного выброса гнева.

Она схватила со своего столика мокрый блокнот, испорченный портфель, втиснула всё это под мышку, поискала глазами зонтик, подхватила его, обдав Олесю ещё одной порцией брызг с рукава, и, бормоча на ходу, поспешила к выходу, печатая каждый шаг.

Саня метнулся к стойке, расплатился (я видел через окно, как он сунул ей купюру), подхватил куртку и выскочил на улицу. Через сорок секунд он ворвался в клинику через парадную дверь, которую я к этому моменту уже отпер.

Я стоял в приёмной, скрестив руки на груди, и смотрел на них обоих.

— Открываем парадные двери, — сказал я. — Вывеску наружу. Саня — на шухер, следи за тротуаром. Оставшееся время работаем легально.

Саня козырнул мне мокрой ладонью и пошёл устанавливаться у двери. Ксюша отвязала колокольчик от тряпки, проверила, звенит ли он, и зажгла вывеску «Открыто».

До закрытия мы приняли ещё троих.

В начале восьмого я запер дверь. По-настоящему, на все три оборота замка и на засов. Снаружи пошёл дождь, над кафе «У Марины» горел тускло-жёлтый фонарь. Улица опустела.

Мы втроём сидели в приёмной. На плитке заварился чай. Мой, фирменный, с чабрецом.

Я разлил по трём кружкам. Одну протянул Ксюше, и она приняла обеими ладонями, прижала к груди и зажмурилась, вдыхая пар. Вторую — Сане. Он сидел на высоком табурете, свесив ноги, и выглядел как провинившийся подросток, которого родители не поругали по той простой причине, что были слишком рады возвращению непутёвого чада живым. Третью оставил себе.

Мы помолчали.

Ксюша отхлебнула. Чабрецовый дух пошёл по комнате, смешался с запахом спирта, и от этой смеси в операционной стало ещё уютнее.

— Михаил Алексеевич, — она открыла глаза, — а вы так круто всё это придумали! Ни одного клиента за день мы не потеряли! Столько пациентов через чёрный ход провели! И эту грымзу прогнали в мокром виде! Я до конца жизни её лицо помнить буду, когда чай на костюм лился! Это же… это же прямо победа!

— Не расслабляйся, — остудил я. — Завтра будет новый день. Она переоденется, выспится, напишет у себя в тетрадочке план Б и вернётся с распоряжением, печатью, фотоаппаратом и оперативником в придачу. Бюрократы упорные. Плюс теперь у неё личная обида — мокрый костюм, размазанный блокнот, разбитый телефон. Теперь это уже не работа, а месть. Работать нужно вдвое внимательнее.

— Не придёт, — спокойно сказал Саня.

Я как раз подносил кружку к губам. И замер.

— В смысле не придёт? — переспросил я, не опуская кружки.

— Почему? — Ксюша повернулась к Сане всем корпусом.

Саня отхлебнул чаю с видом человека, припасшего козырного туза на финал вечера и дождавшегося правильного момента, чтобы его выложить. Довольная улыбка расплылась по его физиономии от уха до уха, фингал под глазом дёрнулся, и в глазах заблестело такое самодовольство, что я сразу понял: Шестаков что-то знает. И знает давно.

— Да я пока там сидел, — неторопливо произнёс он, — у неё телефон пару раз звонил. А она в кафе говорила громко, потому что привыкла в кабинете общаться, и никто ей не объяснил, что в общепите, может, не стоит орать о служебных делах во всё горло. Я много чего интересного узнал.

Я поставил кружку на стол.

— Шестаков, — произнёс я медленно. — И ты молчал всё это время?

Саня пожал плечами, продолжая улыбаться.

— Ну, Мих, я же на задании был. Не буду же я посреди