Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Второй смотрел на меня с тем выражением, с которым старый профессор смотрит на опоздавшего на лекцию студента. Я молча поставил ему плошку с мясным кормом — обогащённый рацион для эволюционировавшей совы, с витаминным комплексом, сбалансированный по белку.

— Буржуазный корм, — прокомментировал Феликс скрипуче. — Предназначенный для подавления классового сознания через удовлетворение базовых потребностей.

— Ешь давай, Ильич. Революция на пустой желудок не делается.

Феликс помолчал. Одним глазом глянул на плошку. Вторым — на меня. Потом слез с жёрдочки, подошёл к плошке и начал есть — с достоинством, не спеша, стараясь не уронить марксистскую осанку.

Пухлежуй лежал под боксом Пуховика — почему-то именно там ему нравилось спать, — и во сне облизывал собственную лапу. Я поставил перед ним миску с кашей, и Пухлежуй, не открывая глаз, приподнял морду, потянулся к миске и зачавкал, по-прежнему с закрытыми глазами. Эволюция.

Я обошёл всех. Проверил показатели на браслете, пощупал температуры, глянул на корм. Всё в норме. Звери в порядке.

А вот с документами у меня был не порядок.

Я вернулся в приёмную, сел за стол, включил ноутбук.

На форумах ждала засада. ВетРег_Спб оказался ловушкой. Любой другой контакт через сеть — потенциальная новая ловушка, потому что моё имя уже, видимо, было в списке наблюдения, и оперативники меня пасли.

Что оставалось? На поклон к Золотарёву с просьбой о помощи — безумие. К Чингизу за вторым кредитом на покупку левых паспортов через криминальные связи — самоубийство. Честно оформить зверей через легальные процедуры — за три дня не успею, за три недели — может быть, и то без гарантий.

Чай остыл в кружке. Я отпил, уже без удовольствия, просто потому что надо было чем-то занять руки.

Саня был прав, как ни крути. По ситуации — прав. Да и по сути прав. Бланки Комаровой — это самый простой, быстрый и надёжный способ решить проблему. Один раз, аккуратно, без последствий — и у меня в руках инструмент, который закрывает все вопросы на ближайшие годы.

Но я запретил. И запретил правильно. Потому что один раз переступишь черту — и потом вся жизнь катится по наклонной. Я знал людей, которые начинали с такой же «одной маленькой операции для благой цели» и заканчивали на кладбище через пять лет.

И всё-таки мысль сидела в голове, как заноза под ногтём, и чем больше я пытался её вытеснить, тем настойчивее она возвращалась.

Я закрыл ноутбук. Встал. Пошёл ставить чайник, просто чтобы разорвать круг собственных мыслей физическим движением, и в этот момент…

Входная дверь взорвалась.

Не в буквальном смысле, конечно. Но стук был такой, что я подумал, будто её с разбегу бодает носорог.

Бух-бух-бух-бух-БУХ!

Пять ударов, кулаком, с короткими интервалами, и каждый удар — такой, что у меня задрожала лампа на столе. Я подошёл к двери, глянул в глазок.

На крыльце, перекрывая собой всё поле обзора, стоял Панкратыч.

Взъерошенный. Лицо красное — то ли от холода, то ли от волнения, а скорее от того и другого сразу. Воротник старой военной куртки перекошен, шарф болтается на одном плече. И под курткой, на груди, под застёжкой — что-то круглится. Что-то, что он придерживает ладонью изнутри, очень бережно.

Я открыл замок, распахнул дверь.

— Панкра…

— Покровский! — прорычал он свистящим полушёпотом, и это был не тот громовой бас, от которого в прошлый раз сотрясались стены моего пункта из-за сгоревшего линолеума. Это был полушёпот-команда, из окопов под артобстрелом. — А ну, закрывай дверь! Быстро!

Он протиснулся внутрь, едва не снеся меня плечом. Прошёл в приёмную, обернулся и ткнул пальцем в дверь за моей спиной.

— Дверь! Запирай! На засов, Покровский! И шторы задёрни! — рыкнул он.

Я послушно повернул ключ в замке. Опустил жалюзи до упора. Панкратыч к этому моменту стоял посреди приёмной, оглядывался со шпионской интенсивностью, и в каждое движение вкладывал столько скрытности, сколько обычно вкладывается в побег из концлагеря.

— Семён Панкратыч, — спокойно произнёс я, — что стряслось?

Он посмотрел на меня. Маленькие глаза под густыми бровями горели, как два уголька в печи. Губы дрожали. Руки у него — большие, грубые, с рубцами от давних военных дел — тряслись мелкой частой дрожью, и трясло его, судя по всему, не от холода.

— Покровский… — он облизнул губы. — Покровский, ты… ты спец? Ты же спец?

— По животным — да. По вам лично — нет.

— По животным! Вот по животным мне и надо!

Он оглянулся на дверь. Скользнул взглядом к окну. Вернулся к двери ещё раз с таким видом, будто ожидал, что сквозь кирпичную кладку сейчас полезут агенты спецслужб.

— Покровский, — выдохнул он. — Посмотри. Посмотри мне в лицо и скажи как специалист, чтобы я понимал. Это вообще нормальная животина? Или мне опять бракованную подсунули? Или я… или я сам с ума съехал, и у меня глюки?

Руки его нырнули под куртку. Вытащили свёрток — небольшой, завёрнутый в старый клетчатый платок, из тех, в которых дачники носят огурцы с грядки. Панкратыч держал свёрток обеими ладонями, бережно, будто в нём лежала граната.

Дышал он часто, ртом, как после пробежки.

Опустился на колено. Осторожно, по-стариковски, прижимая свёрток к груди.

Положил платок на пол.

Развернул.

Первый уголок. За ним — второй. Третий. Четвёртый.

Я наклонился. Смотрел сверху вниз в развёрнутый платок.

Секунду я не мог пошевелиться. Дыхание остановилось, и моргать тоже разучился — зрачки мои расфокусировались и снова сфокусировались, и вместе с фокусом вернулось сознание, только теперь сознание работало в режиме, в котором оно работает у врача, увидевшего на столе что-то невозможное.

Мозг мой сначала сказал: «Этого не бывает».

Потом поправился: «Этого не может быть прямо здесь, в Пет-пункте на окраине Питера, на клетчатом платке, в руках у моего арендодателя».

А потом, ещё через полсекунды, констатировал: «И тем не менее, оно здесь лежит. И с этим надо разобраться».

* * *

Ксюша вышла из автобуса на «Адмиралтейской», и первым, что она почувствовала, был холодный ветер с Невы. Который лез в воротник куртки, забирался под шарф, щипал щёки и, кажется, пытался отдельно прихватить очки, чтобы они слетели и улетели в канал.

Она поправила очки пальцем, подтянула шарф повыше и одёрнула рюкзак за плечом. Брелок-котёнок качнулся, она машинально коснулась его — и пошла в ту сторону, куда велел идти Саня.

По сообщению, которое пришло в семь двадцать утра. Короткое,