Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Миха, когда мы принесём ему готовые документы, уже не отвертится. Он их возьмёт. Потому что у него совесть, а совесть у него велит спасать зверей. Он нас отругает. Пожурит. Может даже выгонит на недельку. Но бланки он возьмёт и документы на всех оформит. Я его знаю, Ксюх. Лучше, чем он сам себя знает.

Ксюша представила Пуховика в клетке для транспортировки, с биркой на лапке, в грузовом отсеке какого-нибудь исследовательского фургона. Рядом мысленно возникла Искорка — уже крупная, красивая, — в стальной клетке, стянутая зажимами, готовящаяся пережить «эвакуационную процедуру». А следом и Феликс в стерильной лаборатории, на столе, с закреплёнными крыльями, — и ей стало так страшно, что она непроизвольно схватила Саню за рукав.

Пальцы сжались в кулачки. Очки съехали, и она механически поправила их.

«Я не готова к этому, — подумала она. — Я вообще не готова. Я не украду даже шоколадку в супермаркете, не то что вещдоки у госинспектора».

И тут же следом:

«Но если я этого не сделаю — они умрут. Или станут медленно умирать. Из-за того, что я струсила».

Она выдохнула.

И то, что она натренировала в автобусе, и даже готовое «Шестаков, что случилось», отложила теперь в самый дальний ящик памяти.

— Хорошо, — голос прозвучал тихо, но уже без дрожи. — Я согласна. Что надо делать?

Саня выдохнул. Облегчение на его лице проступило так ярко, что стало понятно: он всю дорогу до Адмиралтейской боялся, что она ему откажет, развернётся и уйдёт и тогда план развалится.

— Ксюх. Умница. Так, слушай внимательно… Ой-ой-ой! Вон она идёт, — Саня показал глазами. — Сейчас войдёт в кофейню. Будет ждать этого Сидорова. Всё, Ксюх. Собираемся. Запускаем план-капкан. По дороге объясню!

Глава 8

Они бежали. И Саня тараторил по пути:

— Так, слушай. Сейчас я захожу первым. Ты секунд через тридцать после меня, не раньше и не позже. Зайдёшь раньше, и она тебя засечёт до начала отвлечения. Опоздаешь — я уже начну, а ты не успеешь в момент. Поняла?

— Тридцать секунд, — повторила она.

— Не считай секундомером, считай сердцебиением. Обычно один удар — это секунда. Тридцать ударов. Как ни дрожи — сердце у тебя сейчас фигачит на девяноста, значит, тебе хватит двадцати ударов, не тридцати. Смотри по ощущениям.

Она кивнула. Пульс в запястье действительно гнал, как спринтер на финише. Девяносто, а может и сто.

— Дальше. Я захожу, проверяю обстановку. Вариант лёгкий: Сидорова ещё нет. Тогда я отвлекаю одну Комариху, ты подходишь со спины и берёшь. Вариант сложнее: Сидоров уже пришёл. Это не фатально. Отвлекаю обоих.

— Как? — не поняла Ксюша.

— Придумаю на месте, — он ухмыльнулся. — Ксюх, главное не смотри на меня и не реагируй на меня. Вообще. Я для тебя не существую. Я как декорация. Ты видишь только столик, только папку, только бумаги. Больше ничего.

— Хорошо.

— Подходишь с той стороны, с которой стоит стул Комаровой. На стуле рядом, на соседнем, у неё будет портфель или папка. Скорее всего, папка лежит прямо на столе — она же приготовилась передавать. Но могла положить на стул, если место за столом будет занято Сидоровым. Ориентируешься на ходу.

— А если она эту папку в руках держит?

— Тогда отступаем, делаем вид, что зашли по ошибке, — Саня посмотрел Ксюше в глаза, и взгляд у него были серьёзный, очень, без обычной дури. — Ксюх. Если что-то пойдёт не так — не лезь на рожон. Отходи. Выходи через главный выход, медленно, не бегом. На улице сворачивай направо, иди сто метров до угла и там меня жди. Если меня не будет через пять минут, то садись в автобус и езжай к Михе. Ясно?

— Ясно, — кивнула она.

— Не геройствуй. Папка того не стоит, если придётся попасть в отделение. Поняла меня?

Она кивнула. И Саня сжал её локоть, как старший брат сжимает плечо младшей сестрёнке перед тем, как отправить её на экзамен.

— Ты — тень, Ксюх, — он чуть наклонился к её лицу. — Тень на кошачьих лапах. Не топай, не шаркай, не суетись. Скользи.

Ксюша кивнула и посмотрела вниз, на свои ботинки. Ботинки эти оставляли след почти на каждом полу, по которому им случалось пройти, потому что рифлёная подошва цеплялась за плитку, за линолеум, за что угодно, и при движении шаркала с таким шумом, будто тащила за собой старый диван.

«Тень», — мрачно подумала Ксюша.

Утро уже подарило ей два тревожных знака. Возле автобусной остановки, когда она торопливо шагала по мокрому тротуару, подол её куртки зацепился за торчащий из чугунного забора прут и она не просто зацепилась, она натянулась, дёрнулась и вырвала подкладку по всей нижней кромке с таким треском, будто курточку разорвала на лоскуты разъярённая кошка. Теперь из-под куртки у неё торчала синтетическая бахрома, и бахрома эта при ходьбе задевала ноги, шурша, как сухие листья.

Второй знак настиг её на подходе к метро. Она полезла в карман за ключами, чтобы проверить, взяла ли с собой их. У Ксюши была привычка проверять ключи каждые пятнадцать минут, и привычка эта не раз её выручала, пальцы обхватили связку, вытянули… и связка выскользнула. Пролетела красивой параболой и булькнула в большую мутную лужу на тротуаре, прямо посреди жирной мазутной плёнки.

Ксюша потом четыре минуты, стоя на корточках под удивлёнными взглядами прохожих, вылавливала ключи из лужи, запустив руку в ледяную воду. Рука у неё до сих пор была мокрой.

Какая из неё тень? Никакая.

Звяканье ключей в кармане, синтетическая бахрома по подолу, замёрзшие напрочь руки…

Она была антитенью. Ходячей катастрофой в женской форме.

И всё-таки она шла туда.

Потому что перед глазами стояла одна и та же картинка. Снежный барсёнок, впервые вставший на задние лапы. Саламандра, пускающая карамельные пузыри в тазу. Сова-марксист, торжественно оглашающая приговор буржуазии поверх тарелки с мясным кормом. Пухлежуй с обрубком хвоста, сопящий у Саниных ног. Все они.

Если она сейчас повернётся и уйдёт их увезут.

И тогда рифлёная подошва её ботинок, оторванная подкладка куртки и мокрая рука с выловленными из лужи ключами станут неважны. Потому что в жизни некоторые вещи важнее её личной неуклюжести, и таких вещей на свете немного, а вот эта как раз из них.

— Саня, — тихо сказала она. — Иду.

Он ещё раз сжал её локоть.