Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Ксюша тогда прочитала сообщение, уставившись в потолок. Потом перечитала — ещё и ещё раз.

Сердце в груди ранним утром сделало странное движение — провалилось куда-то вниз, а потом вернулось на место, но уже стало биться чаще.

«Что это?» — подумала она.

Варианты множились в голове, как котята в песочнице. Вдруг он что-то узнал про инспектора? Может, попал в переделку и просит помощи? Или придумал очередную авантюру и хочет её обсудить вживую? Или…

А потом пришёл самый неприятный вариант.

А вдруг это свидание?

Ксюша села на кровать. Плотно. Положила ладони, проверила пульс на запястье.

Семьдесят четыре. Слегка учащённый. Учитывая физическое состояние покоя — очень учащённый.

«Нет, — строго сказала она себе. — Это не свидание. Это Шестаков. Он же уронил на инспекторшу чай. Он же ходил в клинике в розовом фартуке. Он же украл у контрабандистов яйцо Теневой Гончей и засунул его в желудок собственного питомца. Ни один нормальный парень такого не делает. А если и делает — он точно для свиданий не годится».

Пульс чуть успокоился. Семьдесят.

«С другой стороны, — возразила ей другая, куда более впечатлительная часть, — у него улыбка. И он смешной. И он Михаила Алексеевича слушается. И вчера, когда Комарова на него орала — „Кто вас только на свет произвёл⁈“ — он был такой трогательный в этом своём покаянии, у меня даже…»

Пульс снова полез вверх. Семьдесят пять. Восемьдесят.

«ОЙ НЕТ. Нет-нет-нет, — мысленно замахала руками Ксюша. — Только не это. Я не готова. Совершенно, ни капли не готова! У меня же в голове ещё не разобрано, что к чему, а он обаятельный, заговорить может, и я же ни разу не…»

Она вскочила с кровати. Прошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

На неё смотрела девушка с растрёпанными после сна волосами, в мятой пижаме с котиками, в больших круглых очках. Лицо — бледное, глаза — серые, волосы — тёмно-русые, ничего особо выдающегося. Обычная Ксюша. Ассистент ветеринара. Коллекционер брелков. Любительница таро-карт и ромашкового чая.

«Хорошо, — сказала она себе. — Даже если это свидание — я не готова. Значит, надо быть строгой. Сдержанной. Неприступной. Деловой».

Она открыла шкаф. Посмотрела на свои вещи. Свитер с оленем — не подходит, слишком по-домашнему. Платье в ромашках — не подходит, слишком легкомысленно. Джинсы и водолазка чёрная — подходит, строго, деловито, без сигналов.

Оделась в чёрную водолазку. Натянула джинсы. Посмотрелась в зеркало — получилась девушка в отпуске. Хорошо.

Шарф. Куртка. Рюкзак с брелоком. Очки. Дверь.

Сейчас она шла от «Адмиралтейской» к Садовой, поправляя на ходу очки и беззвучно репетируя эту фразу. «Шестаков. Что случилось?». Голос в голове звучал уверенно. Холодно.

За углом дома двадцать на Садовой стоял человек.

Воротник куртки поднят до ушей. Голова втянута в плечи. Руки в карманах. Поза такая, будто он стоит тут уже час, продрог до костей, но стоит принципиально, потому что не может шелохнуться, иначе раскроет позицию.

Он заметил Ксюшу за десять метров. И, вместо того чтобы помахать или просто кивнуть, сделал Ксюше знак. Пальцем. Тонким, жестоким движением, с интонацией «ни звука, не привлекай внимания».

Ксюша, помимо воли, подобралась. Сжала кулачки в карманах куртки. И, подойдя, произнесла ровно ту фразу, которую отрепетировала:

— Шестаков. Что случилось…

— Тихо! — шёпотом зашипел Саня, и шипение у него вышло настолько конспирологическое, что мимо проходивший дедок с пакетом удивлённо обернулся. — Не ори!

— Я не ору. Я тихо говорю.

— Тише, я сказал! Тут уши везде! — он огляделся по сторонам с таким заговорщицким видом, что дедок с пакетом ускорил шаг. — Иди за мной!

Ксюша набрала воздуху в лёгкие, чтобы возразить, но Саня уже схватил её за рукав и потянул за угол.

Она шагнула за ним.

За углом открылся вид на небольшую улочку, ведущую к площади.

— Шестаков, — тихо, но уже с нарастающим подозрением произнесла Ксюша, — ты зачем меня сюда привёл?

Саня посмотрел на неё. Тем своим взглядом, в котором восторг, паника, азарт и упрямство смешивались в коктейль, от которого у неё мгновенно похолодело под ложечкой.

— Ксюх, — он сглотнул. — У меня к тебе дело. Серьёзное.

— Какое?

— Слушай и не перебивай. Вчера Миха нам что сказал? Никаких бланков. Запретил. Да? Запретил?

У Ксюши внутри похолодело сильнее.

— Запретил, — подтвердила она.

— Ну вот. А я тебе, Ксюх, вот что скажу. Миха — человек правильный. Святой просто. У него старая голова на молодых плечах, понимаешь? Он перестраховывается, он думает за всех сразу. Он как старый генерал: ему главное, чтоб личный состав в живых остался, а уж победят там или не победят — это вопрос второй.

— Шестаков…

— Не перебивай. Так вот. Нам с тобой, Ксюх, в отличие от Михи, переживать за каждую букву закона некогда. Мы рассуждаем попроще. Если звери в беде — зверей надо спасать. И если для этого надо один раз перешагнуть через статью уголовного кодекса — значит, один раз перешагнём. Потому что альтернатива…

Он замолчал. Сглотнул.

— Ты помнишь, что Миха сказал вчера? Про Феликса, про Шипучку — помнишь? — спросил он.

Ксюша помнила. Слова «исследовательский центр» и «вскрытие при жизни» сложились у неё в голове в картинку, от которой её до сих пор передёргивало.

— Помню, — кивнула она.

— Вот и, — Саня посмотрел на неё серьёзно, без тени обычной шебутной улыбки, и от этой серьёзности Ксюша вдруг увидела его совсем по-другому: не контрабандиста в худи, не жулика с розовым фартуком, а повзрослевшего парня, готового драться за существо, которое дороже ему больше всех на свете. — Пухлю они увезут в «Сапфировый Коготь». Там его кастрируют, накачают стимуляторами и выставят на бои. Через полгода от моего Пухли останется шкурка и грустные глаза. Я этого не переживу, Ксюх. Честно говорю. Не переживу.

Голос у него дрогнул. В самом конце, на слове «переживу», — дрогнул, тихо, но отчётливо. И Ксюша, которая полчаса назад репетировала холодное лицо и фразу «Шестаков, что случилось», поняла, что в этот момент все её репетиции летят к чертям.

— Саня, — она впервые за всё утро назвала его по имени. Не Шестаков. — Ты хочешь украсть эти бланки?

— Хочу, Ксюх.

— А Михаил Алексеевич?

— А