Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

минуту Саня вошёл в кафе с парадного входа. Я видел, как он стряхнул капли с капюшона, кивнул Олесе за стойкой, заказал что-то, оплатил и проследовал к свободному столику. Сел через один от Комаровой, повернувшись вполоборота и к окну, и к её профилю.

Инспекторша глянула на Саню. И вернулась к наблюдению.

Она уже видела его, когда приходила в первый раз. Но тогда он был в розовом фартуке, и одежда сильно отличалась. На моё счастье, она его, похоже, не запомнила.

Саня вытащил телефон, развалился на стуле, закинул ногу на ногу и принялся лениво листать ленту. В худи, с растрёпанными волосами и жёлто-зелёным фингалом — ни дать ни взять обычный студент, прогуливающий пары.

Маскировка была убедительной. Потому что она и не была маскировкой — это просто был Саня.

Я опустил жалюзи до половины и отошёл от окна.

Ксюша стояла у двери с табуреткой в руках, серьёзная, как часовой на посту. Пухлежуй у её ног облизывал плинтус.

— Ждём, — сказал я.

Через семь минут появились клиенты.

Бабушка. Невысокая, в беретике, в сером пальто, с клетчатой сумкой-тележкой. Из сумки торчала картонная переноска.

Бабушка шла целеустремлённо, не оглядываясь, с выражением на лице, с которым пенсионеры идут в аптеку или в поликлинику, — сосредоточенным и слегка воинственным.

Я увидел её, когда она свернула с тротуара к нашему крыльцу. До двери ей оставалось метров десять.

В окне кафе Саня тоже её заметил. Я видел, как у него дёрнулись плечи, как он резко выпрямился и сунул телефон в карман.

Бабушка прошла пять метров. Три. Поставила сумку-тележку на ступеньку. Протянула руку к ручке.

Саня в кафе встал с отчётливым хозяйским грохотом, от которого стул проскребает по полу, а соседние посетители вздрагивают. Потянулся, хрустнул спиной, развернулся к стойке и громогласно, на всё помещение что-то спросил.

Олеся, протиравшая за стойкой чашки, подняла на него глаза с настолько ровным выражением, что я даже с улицы почуял ледяную сталь.

Ответила. Саня задал новый вопрос.

Повисла пауза, в которой что-то очень тихо треснуло. Может быть, терпение Олеси, может быть, логика вселенной.

Она что-то сказала, и Саня развернулся всем корпусом к Олесе, продолжая разговор, и в повороте этом — я увидел через окно совершенно чётко — его широкая спина в чёрном худи закрыла обзор Комаровой ровно на ту площадь витрины, за которой располагалось наше крыльцо.

Бабушка тем временем дёрнула ручку.

Дверь не поддалась.

Бабушка нахмурилась, дёрнула сильнее. Ничего. Потянула на себя, потом толкнула от себя — опять мимо. На лице её появилось пенсионерское возмущение.

Ксюша в эту секунду подскочила к форточке, приоткрыла её на ширину ладони и втиснула в щель своё отрепетированное лицо.

— Ой! — жалобно пискнула она. — Ой, бабуленька, простите, ради бога! У нас в стационаре крупный пет оторвался и дверь заблокировал, мы разблокировать пытаемся, Михаил Алексеевич прямо сейчас с ним бьётся! Вы во двор обойдите, пожалуйста, в переулок, там чёрный ход, постучите — он откроет! И скидочку вам сделаем, десять процентов за неудобство!

Текст Ксюша выдала залпом, взахлёб, с самой жалостливой интонацией. Бабушка проморгалась, отступила на шаг и заглянула в форточку.

— Дитятко, — сочувственно произнесла она, — а зверь-то хоть не ядовитый? А то я с Мурзилкой…

— Не ядовитый, не ядовитый! — зачастила Ксюша. — Просто крупный и упрямый! Вы идите, идите, сейчас откроют!

— А скидочка — это хорошо… — бабушка уже разворачивалась. — А то Мурзилка третий день кашляет, а Тамарка, сноха, говорит — сама его лечи, старая я, мне некогда…

Она похлопала по переноске ладонью, успокаивая кашляющего Мурзилку, и засеменила к углу дома.

В кафе Саня всё ещё беседовал с Олесей про что-то. Комарова уже дёрнулась посмотреть в окно, но её обзор перекрывала всё та же спина в худи, шевелящаяся достаточно активно, чтобы сквозь неё было не разглядеть, что за пешеход только что удалился от нашего крыльца.

Я метнулся через приёмную, стационар, потом через маленький коридор к задней двери. Открыл её как раз в тот момент, когда бабушка вынырнула из переулка, катя за собой тележку и бормоча что-то ласковое в сторону переноски.

Я провёл её в операционную. Пока доставал стетоскоп, бабушка устроилась на стуле и начала обстоятельный рассказ о Мурзилкиных подвигах: как он украл у Тамарки серёжку, как грыз провод от гирлянды, как однажды устроил подсветку в туалете.

Хорёк сидел на столе и шмыгал носом, и шмыг у него был влажный, гулкий, с характерным мокротным присвистом, который у эфирных хорьков означает воспаление дыхательных мешков.

Стандартный случай. Ингаляции, капли, диета на три дня и к выходным он снова будет грызть провода.

Через двадцать минут она ушла, катя тележку по мокрому асфальту, и скрылась за углом.

Я закрыл дверь, прислонился к ней спиной на секунду и выдохнул.

Первый клиент прошёл. Схема работает.

Из приёмной донёсся свистящий Ксюшин шёпот:

— Шеф! Ещё один!

Второй клиент был из категории «физиономии не забываются». Двухметровый мужик в кожаной куртке, широченный, с бородой лопатой и татуировкой «Рома» на кулаке. В руках эфирный английский бульдог.

Я увидел их в форточку как раз, когда они поворачивали к крыльцу.

В кафе Комарова как раз подняла голову от блокнота и глянула в окно. Прямо туда, на улицу, в тот самый сектор обзора, в котором сейчас находились Рома и его пыхтящий бульдог.

Тактическая ошибка. Момент плохой.

Саня тоже это просёк. Я увидел, как он резко подался вперёд и уронил со стола что-то блестящее — десятикопеечную россыпь.

Потом нагнулся. И полез за ней. Под соседний стул, под столик Комаровой — вот это уже было произведение искусства.

Я увидел через окно, как Саня встал на одно колено прямо у ножки её стула, нагнулся до уровня её голеней и принялся деловито собирать монетки, предварительно качнув стул с такой аккуратной неуклюжестью, что чашка на столе у инспекторши дёрнулась и кофе плеснул через край.

Комарова вскинулась.

Саня смотрел на неё снизу вверх с таким искренним покаянием, что я едва не зааплодировал.

Что-то сказал и полез головой чуть дальше под стол Комаровой, собирая монетки и задевая плечом её портфель, ножку стула и, кажется, саму инспекторшу в районе колен, отчего Комарова взвилась и заметалась на стуле, убирая ноги под себя и шипя какие-то слова, которые я не слышал, но по движению губ различил как «да что ж это такое!».

В общем, в эти сорок секунд