Сын помещика – 9 - Никита Васильевич Семин

— И в чем же я ошибаюсь? — жестко усмехнулся Краббе.

— Во всем, — отрезал я. — Я никогда не работал на персидского шаха. А личные хорошие отношения с иностранными подданными — не преступление.

— Слишком много совпадений в этой истории, — покачал головой Николай Карлович.

— С вашей колокольни, — усмехнулся я. — Придраться и к фонарному столбу можно, было бы желание.

— Дерзишь… — прошипел адмирал.

— Защищаю себя! — вскинул я голову.

— Тогда объясни — откуда у тебя деньги? Почему купец называет тебя своим другом? Для чего ты встречался с персидскими аристократами?

— Деньги — отчисления за патент, — спокойно стал я отвечать. — Об этом можете спросить и в банке. Я даже свое разрешение вам дам, если там вам откажут, ссылаясь на коммерческую тайну, чтобы вы убедились в моих словах. Яхту я получил в качестве оплаты за портрет от господина Канарейкина. Если этот трус не пожелает меня оболгать, он подтвердит. Да и другие очевидцы этого есть. Тот же заместитель начальника порта — он заверял документы о передаче яхты. Ремонтировал я ее в порту Дубовки, где служит муж моей тети. Он и помог с мастером, согласившимся взяться за работу. Этот купец Али — не только меня «другом» называет. Я думаю, у него это черта характера такая. Спросите, много ли у него друзей в городе? Уверен, он вам столько имен назовет, что половину Царицына в работу в пользу шаха сможете определить! А те персы, которых вы упоминали, прибыли ради картин. Я писал портреты их жен. Увы, политика шаха такова, что далеко не всякий художник возьмется за работу, которую попросили меня выполнить эти господа.

— Что за работа? — тут же уцепился за мои слова адмирал.

Блин, и вот что мне ему отвечать? Я ведь обещал Фарруху и его друзьям, что о виде картин никто не узнает.

— Портрет писался не по канонам персидского художественного искусства, — нашел я выход. — А по европейским лекалам. Наша страна гораздо ближе Европы, вот и приехали они ко мне, как прознали про мой талант.

Озадачил я контр-адмирала, по глазам его вижу. Он-то думал, что я ничем объяснить его претензий ко мне не смогу — а тут «по полочкам» разложил. Пауза затянулась, и я решил ее прервать:

— Вы ошиблись, решив, будто являетесь обвинителем. Вы не судья, а я не преступник. Если так безусловно уверены в своей правоте — обращайтесь в жандармерию. Мне скрывать нечего. Но не удивляйтесь, если потом вернетесь посмешищем в столицу, когда ваши ложные обвинения рассеются как дым.

Сказав, я встал и, не прощаясь, покинул мужчину. Вслед мне ничего не донеслось. Что бы за человек ни был этот Краббе, но «держать удар» он умел. Да уж, не так я представлял себе встречу с высшим чином из морского ведомства.

Мои последние слова не были блефом. И в тоже время — я намеренно их сказал, провоцируя адмирала. Если он дурак — сделает так, как и грозился. Но мне и правда скрывать нечего. Если умный — поостережется, прежде чем побольше не соберет обо мне информации. В обоих случаях я в выигрыше. Но из разговора я бы поставил все же на второй вариант. Будь Николай Карлович дураком, обязательно бы попытался меня остановить или вслед что-то крикнул. Скорее всего угрозы. Не сделал. Выходит — умный, но почему-то его не в ту степь занесло. Эх, жаль теперь точно через него свою репутацию не поднимешь. И другом или просто хорошим знакомым не стать. С таким-то изначально негативным настроем. И ведь про мою песню — ни слова не сказал! Или не слышал, или отмахнулся. Ладно, не сложилось, так тоже бывает. Не все же мне «в дамках» ходить.

* * *

«Ну каков наглец!» — возмущенно-уважительно подумал Николай Карлович, когда за парнем закрылась дверь.

Смелых людей контр-адмирал любил и уважал. И Винокуров оказался не из робкого десятка. Но это мужчина отметил еще и раньше — из доклада, что юноша сумел от бандитов отбиться. Однако что теперь делать-то?

Мысленно перебирая весь прошедший разговор, Краббе пытался понять — была ли допущена им какая-то ошибка? Или юноша — просто прекрасный актер, а его предложение «отдать» его жандармерии — чистый блеф, как в картах? Сразу на ум пришла самая первая реакция парня на обвинение в предательстве. Этими словами адмирал хотел выбить Винокурова из равновесия. Натиск, давление — вот что хорошо как в бою, так и в словесной дуэли, к которой готовился адмирал. Но юноша лишь сильно изумился, а никакого страха от обвинения не испытал. Даже легкого. Да если бы Николай Карлович вот так обвинил самого честного офицера — то даже у того промелькнули бы нотки испуга в глазах! Не потому, что виновен, а потому — что может сесть по ложному обвинению. У парня такого не было.

«Молодость и максимализм. Не знает еще, что бывает и по навету сажают и жизни лишают», — пришел к выводу Краббе. Но получалось, что Роман Винокуров не работает на персов. Во всяком случае напрямую.

— А какие объяснения-то подобрал! — усмехнулся мужчина. — Патент, портреты особые, которые персы у себя получить не могли. Ладно, художник он хороший, но еще и изобретатель? Тут ученые и инженеры бьются, чтобы что-то новое придумать, а здесь — юноша в глухомани сидит и «патенты» регистрирует. Ну что за чушь⁈ Или… — задумался вдруг адмирал.

Проверить поступление денег было легко. Парень сам дал добро, и Николай Карлович был уверен — в банке подтвердят перевод за патент. Вопрос в ином — что такого зарегистрировал парень и откуда он взял знания. Сам Краббе видел лишь два варианта — либо Винокуров выдал изобретение какого-то своего холопа-самородка за свое, что вполне возможно, либо ему «подкинули» идею. Отметать вариант работы юноши на персов адмирал пока не хотел.

— Передать деньги напрямую — возникнут вопросы. К тому же это прямое предательство, а тут в глуши все на виду. Быстро бы доложили о резко разбогатевшем юноше куда следует. Чисто из зависти. Но вот дать знания… и таким образом передать деньги…

Мысль адмиралу понравилась. Он хоть и не силен в «игре разведок», но чувствовал — что это вполне в их духе. Вот только, зачем парень так «выпячивается»? Словно сам хочет, чтобы его заметили.

— А если