Сын помещика – 9 - Никита Васильевич Семин

После его слов у меня немного отлегло. Все же вменяемый человек сидит на здешнем посту, что очень радует.

— Однако, — продолжил Иван Иванович, состроив скорбное лицо, — совсем уж отмахнуться от его слов я не имею права.

— Так опишите все чести по чести, — тут же сказал я, прекратив играть в молчанку. — Я готов доказать, что адмирал ошибается в своих суждениях!

— Увы-с, — развел руками жандарм, — высокие чины не ошибаются. Или крайне редко признают свои ошибки. А еще имеют силы и очень часто — желание — доказать свою правоту нижестоящим чинам. Да-с, — снова огорченно покивал Удальцов. — Для нас с вами это означает, что адмирал не успокоится, пока не получит нужный результат. Если я начну доказывать, даже с аргументами, вашу невиновность, наверх, — тут мужчина поднял взгляд к потолку, намекая, куда именно, — уйдет депеша уже о моей некомпетентности. Понимаете меня?

— Будете шить дело? — мрачно спросил я.

Былое облегчение от радушной встречи ушло, и вновь вернулось напряжение от ожидания проблем.

— Как вы сказали? «Шить дело»? — хохотнул Удальцов. — Забавное выражение. Нет-с, шить я не умею. Но могу вам вот что сказать — безвыходных ситуаций не бывает. В нашем случае, вы можете подтвердить, что работали в интересах граждан Персии, пусть и не видели в том ничего плохого для государства. Ведь ни бомб вы не проносили, ни агитаций супротив государя и страны не вели. Да и скажем честно — на персов вы работали. Или скажете, что создание портретов на заказ — это не работа? Так что вам даже врать не придется. Но сейчас вы полностью осознаете, чем может закончиться такое сотрудничество и готовы его продолжить лишь под чутким приглядом с нашей стороны. Как вам? Удачно, да? — расплылся в улыбке Удальцов. — Вы продолжите заниматься своими делами. Да-с, картины ваши — просто шедевр. И девушки у персов ох хороши! А массажист, которого вы выписали у Фаррух-хана… — тут Иван Иванович причмокнул губами, заодно показав, что знает обо мне в разы больше Николая Карловича. И ведь эти сведения он не от него получил! Заранее все знал, а сейчас просто продемонстрировал, что мимо его взора ни одно дело в городе не проходит. — Я же, — продолжил мужчина, — с полным правом напишу, что наставил вас на путь истинный, и вы согласились стать внештатным нашим сотрудником. А? Как вам? Тогда господин контр-адмирал уже ничего не сможет сказать против. Его заявление мы отработали, а вы — как жили, так и живите дальше.

— Вот прямо так совсем — как жил, так и живи? — не поверил я.

— Придется конечно раз в месяц давать отчет о ваших контактах с гражданами Персии, но это чистая формальность, — отмахнулся жандарм. — Я и так знаю, что за дела вы ведете.

Стелет Иван Иванович гладко, вот только чую подвох. Это сейчас — «чистая формальность», а потом? Он ведь наверняка «для отчетности конечно же» захочет с меня бумагу о сотрудничестве взять. И на ее основе потом может уже приказать мне следить за персами. Давать больше информации, которую бы сам мог получить. И даже задание какое-нибудь дать. Пусть и не сразу, чтобы я привык к роли «внештатного сотрудника», но обязательно. Как говорится — увяз коготок, всей птичке пропасть. Однако давать прямо сейчас однозначный отказ не стоит. Уже поторопился вон с адмиралом — и к чему это привело? И соглашаться сразу тоже не хочу.

— Могу я подумать? — попытался я понять границы, которые определил для меня Удальцов.

— Конечно, — закивал мужчина. — Но увы-с, недолго. Господин контр-адмирал ждет моей реакции. Да, я ему не подотчетен, но мы же оба понимаем, что если промедлю, то когда он вернется в столицу, непременно выразит свое недовольство моей медлительностью. Войдите в мое положение, как я в ваше, — доверительно наклонился вперед жандарм.

После его слов я глубоко задумался. Итак, что мы имеем? Удальцов избрал тактику максимальной честности со мной. Уверен, все его слова — чистая правда. Во всяком случае, свой интерес он не скрывает и говорит о нем открыто. Будет ли адмирал писать что-то в столицу, если жандарм не примет мер? Он сам сказал, что не подотчетен морякам. То есть, может спокойно сказать, что меры приняты, и адмирал успокоится. Вот только Удальцов намекнул, что Краббе и проверить его слова может уже из Петербурга. Так ли это? Как же мне критически не хватает информации об отношениях между разными ведомствами! В мое время то же ФСБ могло запросить данные у моряков, а в обратном порядке… те тоже могли, но их бы спросили «а вам зачем»? И могли спокойно потом «послать на хутор», если это личный интерес. И ничего бы им за это не было. Здесь же… ну не знаю я полномочий жандармерии и отношений между их начальником с высшим комсоставом флота и армии! Если Удальцов не соврал, то Николай Карлович вполне способен получить сведения о проведенной работе. И тогда иного выхода и правда нет. По шапке получит и сам Удальцов, и меня возьмут в плотный оборот. А вот в противном случае… тут вырисовываются варианты. Если адмирал не может получить ответ на свой запрос о моей дальнейшей судьбе, то выходит, что Иван Иванович сейчас работает чисто в своих интересах.

Какие плюсы я получаю, если соглашусь? Во-первых — я становлюсь полностью «чист» перед законом. Пусть я и так ничего не нарушил, но жандарм совершенно верно заметил, что это мало что значит без поддержки в верхах. А тут я получу какую-никакую, а «крышу». Во-вторых, можно будет попросить Удальцова перед тем, как согласиться, чтобы он поспособствовал в обелении имени Петра Егоровича. Что еще? Пока ничего на ум не приходит. А минусы какие?

Откажусь, и Удальцов перестанет быть столь благожелательным. Наоборот, постарается выполнить просьбу-распоряжение Николая Карловича и на этом моя история закончится. Даже если мне удастся как-то выкрутиться и не получить клеймо предателя родины, то на спокойной работе в городе можно поставить крест. Жандарм недвусмысленно показал, что в курсе всех моих телодвижений с персами. Накроется мой массажный салон медным тазом. Уж этот «добрый дядюшка» найдет, к чему прицепиться. И иные дворяне от меня станут отворачиваться — кому же