Сын помещика – 9 - Никита Васильевич Семин

Расположившись на стуле, я выдохнул, собираясь с мыслями — с чего начать.

— И что его превосходительство сказал? — напряженно спросил офицер, не выдержав паузы. — Вижу же, что будь все хорошо, ты себя по-иному бы вел.

— Его превосходительство, — усмехнулся я с сарказмом, — обвинил меня в работе на персов.

Брови Скородубова от удивления полезли вверх.

— Да с чего он это взял-то⁈

— Он не верит, что вы покинули рейд из желания поскорее доставить свой экипаж до врачей, чтобы им оказали всю необходимую помощь. Узнал, что я тесно общаюсь с персидскими аристократами, и на этом основании считает, будто это я подбил вас на «измену».

— Бред, — помотал головой Петр Егорович.

— Бред, — согласился я. — Но он в это верит. Даже к жандармам меня отправил. Теперь имею честь быть знакомым с ротмистром Удальцовым, — хмыкнул я чуть насмешливо.

— А он как отнесся к словам его превосходительства?

— Тоже не верит в мою виновность, — успокоил я мужчину. Тот даже не сдержал вздох облегчения. — Иван Иванович в разговоре показал удивительную осведомленность о моих делах. Что конечно же говорит о его высоком профессионализме. Вот только…

— Только что? — нахмурился Скородубов.

— Он хочет меня завербовать в свои агенты.

И дальше я поделился всеми подробностями нашего с ротмистром разговора.

— Шельмец, — неодобрительно покачал головой Петр Егорович. — Но удивляться тут нечему. Иные люди в жандармы не идут и карьеру там не строят.

— И потому я хотел бы узнать — какие отношения между флотом и жандармерией? У нас и в столице? Вам что-нибудь известно?

— Про столицу не скажу, а в нашем городе офицеры с жандармами дружбу не водят, — уверенно заявил Скородубов. — И есть у меня подозрения, что и в столице похожие мнения. Только если отдельные личности между собой общаются, но в целом по флоту, да и в армейской среде тоже, к жандармам отношение холодное, а где-то так даже и презрительное.

О чем я и думал. Правильно сделал, что не стал соглашаться на предложение Удальцова. И раз так, то мне сейчас нужны сведения и о характере самого адмирала Краббе. Что о нем скажут другие люди? Подтвердятся ли мои мысли, или мое первое впечатление о нем было обманчивым? Собственно я и задал вопрос Петру Егоровичу — что он думает о контр-адмирале?

— До твоего рассказа о вашей встрече, я считал Николая Карловича рассудительным и честным офицером, — протянул мужчина. — Во флоте о нем говорят, что он ценит дисциплину, радеет о матросах, не любит расшаркиваний. Все это я и сам видел, когда мы общались.

— А умеет ли он признавать ошибки? — задал я главный для себя вопрос.

— Вот уж чего не знаю, — покачал головой Скородубов. — Но по слухам, он всегда был открыт для общения. К нему не сложно, по сравнению с иными высшими чинами, попасть на прием. Это уже говорит о многом. Из моего опыта, подобные люди способны воспринимать критику и не злиться на нее. Признают ли они после этого, чтобы были неправы? Вот тут уже по-всякому случается. Но вероятность признания высока. А для чего тебе это? Уж не решил ли ты убедить адмирала признать, что тот в твоем отношении был неправ?

— Именно это я и хочу сделать, — кивнул я в ответ.

Петр Егорович удивленно покрутил головой, но спорить не стал.

— Тебе виднее. Ты — не его подчиненный, что плюс. А с другой стороны — признать ошибку перед юнцом гораздо сложнее, чем перед равным или тем, кто старше тебя хотя бы по статусу.

— Или так, или потом доказывать свою правоту уже более высоким инстанциям, — пожал я плечами. — Но отступать я не намерен.

После разговора с Петром Егоровичем, я отправился в гости к Волошину. Был уже вечер, потому я обоснованно надеялся, что он вернулся со службы. Так оно и оказалось.

Емельян Савватеевич удивился моему визиту, но встретил вполне радушно.

— Вы уж извините, Роман Сергеевич, мы тут вашу песню на офицерском собрании Его превосходительству контр-адмиралу Краббе исполнили без вас. Надеюсь, вы не в обиде?

— Если ему понравилось, то нет, — улыбнулся я, попутно «вентилируя» почву.

— Очень понравилось! — горячо заверил меня Волошин. — Настолько, что Николай Карлович решил взять всю вашу труппу с собой в Петербург! Чтобы там представить Его Величеству!

Вот это поворот. А мне он об этом ни словом не обмолвился. И никто не сказал.

— Александр Анатольевич вам по тому поводу должен был телеграмму выслать, — продолжил тем временем офицер, — его Николай Карлович лично попросил, хотел с вами встретиться. Вы ее уже получили? Наверняка и вас будет звать в столицу!

Мда. Зайди я к Волошину до моего визита к адмиралу, то он бы лишь подтвердил мое мнение о встрече с Краббе. А сейчас-то я знаю, что его превосходительство вовсе не из-за песни со мной увидеться хотел. Группу он может с собой и заберет, раз уж во всеуслышание такое сказал, но уже без моего участия. Обидно. Емельяну Савватеевичу же я сказал другое:

— Не хотелось бы перед господином адмиралом в грязь лицом ударить. Не расскажите, как мне с ним себя вести? Какой он человек?

Емельян Савватеевич тут же стал мне объяснять тонкости этикета при разговоре со столь важной персоной. В процессе его рассказа я понял, что нарушил почти все неписанные и писаные правила. Меня «спасло» лишь то, что я гражданский человек, да еще совсем молод. Хотя как Николай Карлович удержался и не прошелся по моему воспитанию и моим родителям, которые должны за этим следить — загадка. Не иначе правдивы слухи, что адмирал смотрит на этот этикет «сквозь пальцы». Что опять же мне на руку.

— Емельян Савватеевич, должен вам признаться, — когда мужчина замолчал, заговорил я. — Я уже встречался с его превосходительством. И очень сожалею, что сделал это раньше, чем посетил вас. Но в свое оправдание хочу заметить, что вы были на службе и отвлекать вас, когда идет проверка… — я развел руками. — А телеграмма была очень расплывчатой. Из нее я понял,