Сын помещика – 9 - Никита Васильевич Семин

которые можно повернуть и так и эдак, а твердые, которые нельзя трактовать иначе, как измену. И против Петра Егоровича у вас ничего нет, кроме факта оставления им поста. И то — из желания сохранить свою команду и по глупому не подставиться в море врагу.

«Еще и за тестя радеет», отметил про себя контр-адмирал. Людей, которые думают не только о себе, но и готовы встать на защиту других мужчина тоже ценил и уважал.

— Хорошо, — кивнул Николай Карлович. — Мы завтра же с вами идем в жандармерию. Готовы отстоять свои слова? Я дам вам такую возможность. Что касается офицера Скородубова… Он получит выговор за оставление боевого поста и невнимательную приемку продуктов на борт. В одном вы правы — хватит ему сидеть в порту, пока наша граница оголена, а купцы и рыбаки подвергаются налетам пиратов. Но знайте, господин Винокуров, если у меня возникнет лишь тень сомнения в ваших словах по результатам проверки жандармерии — то также легко вы не отделаетесь!

* * *

После слов адмирала я мысленно облегченно выдохнул. Уф. Получилось! До конца у меня были сомнения, но все удалось. Собранные мной сведения о психологии адмирала говорили — это человек способный признать, что был не прав. Вот только мне необходимо было заставить его задуматься над самим фактом такой возможности. Потому я и вынес разговор в публичное поле. Перед глазами посторонних Николай Карлович должен был стать более осмотрительным в своих словах и поступках. Именно эта осторожность и должна была, по моему мнению, посеять зерно сомнения в уверенности адмирала, что я — агент Персии. Настоящие агенты так не поступают. А дальше… поход к ротмистру Удальцову был в какой-то степени формальностью. Слова Марии Парфеновны, что докладывать офицерам на «гражданского шпака» не зазорно, дали мне понять, что никто не увидит в таком действии адмирала что-то постыдное. То есть, рассказав об этом, я не нанесу ему оскорбления. Да и в остальном моя речь строилась на том, чтобы сначала похвалить, расположив к себе общество, а затем уже указывать на те недостатки, которые я заметил. Ну и сравнение обвинения адмирала в мою сторону с уже моими обвинениями в его — последний «кирпичик» моей тактики. Ведь всем понятно, что Краббе не предатель. И таким сравнением я подчеркивал — что и я тоже им не являюсь, иначе любого присутствующего можно обвинить в предательстве Родины из-за любого поступка, даже направленного на благое дело.

Риск был огромный. Не просчитай я характер Николая Карловича заранее, то с другим офицером это могло и не сработать. Наоборот, я лишь бы усугубил свое положение. Обозлился бы иной адмирал и стал «махать шашкой». После такого надолго моя голова на плечах не продержалась. И Петру Егоровичу бы тоже досталось.

Но сейчас все позади. Практически. Главное — чтобы Удальцов просто честно выполнил свою работу, а не стал пытаться какую-нибудь схему крутить. Но тут я тоже был в целом спокоен. Он тип хоть и ушлый, но не рисковый, и предпочитает работать честно. И мои слова об этом перед офицерами флота до него тоже донесут, тут я уверен. Это подсластит ему пилюлю, что не смог меня завербовать. Я надеюсь на это.

После столь громких речей собравшимся офицерам потребовалось некоторое время, чтобы привести свое душевное спокойствие в порядок. Сам Краббе задерживаться в гостях у Емельяна Савватеевича не стал. Он пришел сюда лишь за моим «признанием», а получил мой словесный отпор своим претензиям. Да и озвученные обещания ему надо было выполнять. Первым делом — выпустить Скородубова из-под домашнего ареста и издать приказ о выговоре и возвращении корабля на боевое дежурство. Поэтому он быстро попрощался с собравшимися и отчалил.

А вот мне также ускользнуть господа офицеры не дали. Для них известие, что контр-адмирал обвинял меня в государственной измене и работе на Персию, стало шоком. Все подходили и просили разъяснить ситуацию — как вообще его превосходительству могла прийти такая мысль? Да, мои аргументы они уже слышали, но тут решили узнать подробности и детали, которые я не озвучил. В частности — что за патент такой у меня появился и где он зарегистрирован. А главное — как я успел-то, не покидая уезд, им обзавестись?

Мне их интерес был на руку. И следующий час я рассказывал, как мне пришла в голову идея об унитазе, где он уже производится, кто занимался регистрацией патента. Не обошлось и без уточнения о моих взаимоотношениях с персами. Тут я снова сослался на то, что дал слово не распространяться о сути картин, которые написал для Фарруха и его друзей. Господин жандарм в курсе, что там изображено, крамолы в том не видит, и остановимся на этом. Офицеры отнеслись с понимаем. Если дал слово, то нужно его держать — для всех окружающих это правило было свято. А потому они перешли от расспросов к моим планам — буду ли я писать еще песни наподобие «Петропавловска», или создам новые батальные полотна? Тут пришлось ссылаться на капризную музу в отношении песен, и согласно кивать, что да — новые полотна будут, только время надо найти.

В съемную комнату я вернулся почти ночью. Зато впервые за день на душе у меня было спокойствие. Утренняя тревога отступила и громадное напряжение, что давило на меня, прошло. Спать я рухнул сразу, как скинул с себя одежду.

* * *

Хоть Николай Карлович и сказал юноше, что завтра вместе с ним пойдет в жандармерию, но поговорить с местным начальником политической полиции захотел до этого разговора. Потому по возвращению в съемную квартиру тут же отправил своего адъютанта пригласить незнакомого ему ротмистра на приватную беседу. Уж очень адмиралу стало интересно, что тот ему скажет про Винокурова лично и без свидетелей.

— Рад с вами познакомиться, — широко улыбался пухлый жандарм, попутно пожав руку адмирала. — Премного о вас наслышан.

— И я сегодня, Иван Иванович, слышал о вас.

— Надеюсь, только хорошее? — шутливо уточнил жандарм, присаживаясь на указанный стул.

— Прямо дифирамбы вам поют, — хмыкнул Краббе. — О том, как у вас служба отлично поставлена, да насколько вы осведомлены о деятельности всех жителей города.

— Работа такая, — сделав скромный вид, «потупился» Удальцов.

— И молодого Винокурова отпустили, не увидев в его действиях ничего дурного, — продолжил адмирал «прощупывая» собеседника.

Жандарм тут же насторожился.

— Так, ваше превосходительство, по существу нет на нем вины.