Пепел и знамёна - Дмитрий

— Это мои деньги?

— Твои, мои, Платоновы и ещё полутора сотен дураков. Заболеешь — она тебя повезёт. Роту переведут — потащит котёл. Подохнет — скинемся на новую.

— А если уйду?

Горбунов усмехнулся:

— Куда?

Ответ оказался убедительнее ведомости.

В конце марта Тимофей всё-таки слёг. Кашель сделался влажным, лицо покрылось потом, а к вечеру он перестал понимать, где находится. Щеглов велел отнести больного в батальонный лазарет. Михаил поднял его на руки, потому что носилки ещё искали, и впервые вошёл в помещение, которое пахло уксусом, гноем, мокрым полотном и человеческим страхом.

Возле стола стоял высокий худой мужчина с редеющими русыми волосами. Мундир лекарского чиновника был старым, но чистым, рукава закатаны, на пальцах темнела кровь. Он закончил перевязку, поднял взгляд на нового больного и велел положить того у окна.

— Не на сквозняк, — добавил лекарь. — Вон туда.

Михаил исполнил распоряжение и заметил возле стены две кадки. Из одной черпали воду для питья, в другой мыли руки, тряпки и окровавленные инструменты. Ковши лежали рядом.

— Алексей Матвеевич, жар сильный, — сказал фельдшер.

— Вижу. Рубаху снять, грудь послушаю.

Лекарь приложил ухо к спине Тимофея, простучал грудную клетку и задал несколько вопросов. Ответов почти не получил.

— Кто его принёс?

— Я.

— Товарищ?

Михаил помедлил.

— Из одной рекрутской партии.

— Значит, товарищ. Имя?

— Андреев Михаил.

— Больной когда ел?

Этого никто не знал. Утреннюю кашу Тимофей не доел, вчерашнюю порцию, вероятно, тоже. Михаил вспомнил, что последние дни тот отдавал хлеб соседу, утверждая, будто не голоден.

— Бульон ему нужен, — сказал лекарь. — Жидкий, тёплый. И пить понемногу.

— Воду кипятить?

Алексей Матвеевич посмотрел внимательнее.

— Можешь — кипяти.

— Отдельный ковш надо. Из этой кадки больные пьют, а в ней же…

Фельдшер недовольно обернулся, зато лекарь не повысил голоса.

— А в ней же что?

— Кровь смывают. Грязь. Потом ковш обратно кладут.

— Ты лекарскому делу учился?

— Нет.

— Тогда откуда рассуждение?

Михаил мог сказать про микробов, инфекции и больничные протоколы, но не сумел бы объяснить ни одно понятие так, чтобы оно выдержало следующий вопрос.

— В деревне замечал. Из чистого котла животом реже маются.

Руднев перевёл взгляд на кадки, затем велел фельдшеру отложить питьевой ковш и поставить возле него деревянную кружку с выжженным крестом.

— Сделаем, как деревенский мудрец советует. Если не поможет, виноват будет он.

— А если поможет?

— Всё равно он. Не отвлекай меня, Андреев.

Михаил носил кипяток три дня. Горбунов разрешил варить для больных жидкую овсяную кашу, но заставил записывать каждую горсть крупы. Тимофей то приходил в сознание, то снова проваливался в жар; лекарь ставил банки, давал снадобья, следил за дыханием и не обещал ничего.

На четвёртое утро больной попросил хлеба.

— Не дам, — ответил Михаил.

— Сам всё съел?

— Значит, жить будешь.

Возле двери стоял Руднев. Он услышал разговор, подошёл к койке и снова осмотрел Тимофея.

— Жить будет не потому, что ругается. Но ругань мне нравится больше вчерашнего молчания.

Позднее лекарь остановил Михаила во дворе.

— Ты воду кипятил и в дороге?

— Когда дрова были.

— Много людей животом маялись?

— Меньше, чем в соседних десятках. Может, случайность.

— Разумный ответ. Обычно человек, однажды попавший пальцем в небо, объявляет себя пророком.

Слово задело сильнее, чем Руднев мог предположить.

— Я не пророк.

— Надеюсь. Пророков у армии больше, чем чистого полотна.

Так они познакомились.

К лету Михаил стал постоянным помощником Горбунова. Доверия к деньгам ему ещё не давали, зато поручали считать порции, принимать мешки и запоминать, у кого одолжили соль. Современная привычка к таблицам бесполезно толкалась в голове: бумаги стоили денег, чернила хранились у писаря, а большая часть артельного учёта жила в памяти. Он приспособил дощечку, на которой углём ставил зарубки, и стирал их после переноса в тетрадь.

Первую недостачу обнаружили на муке.

Поставщик привёз десять мешков, каждый был опечатан, а в ведомости стоял одинаковый вес. Михаил поднял один, затем другой и почувствовал разницу. Горбунов велел не умничать: весы показывали положенное. Тогда Михаил переставил гири местами, проверил коромысло и нашёл под чашей прилипший кусок свинца.

— Сам сунул? — тихо спросил артельщик.

— Зачем?

— Чтобы умным стать.

Поставщик побледнел раньше, чем Горбунов закончил вопрос. Выяснилось, что в каждом мешке не хватало понемногу — так мало, чтобы никто не стал поднимать шум, и так много, чтобы за месяц исчезло несколько солдатских пайков.

Щеглов приказал перевесить всю поставку. Виновного не били во дворе и не тащили к виселице; с него просто потребовали довезти недостающее, а договор передали другому торговцу. Михаил ожидал благодарности и получил два наряда вне очереди.

— Почему? — спросил он у Горбунова.

— Полезное дело сделал опасным способом. Если обвиняешь человека при всех, оставляешь ему только позор. В следующий раз сначала мне скажешь.

— А если ты с ним в доле?

Артельщик долго смотрел на него.

— Тогда сначала решишь, достаточно ли у тебя правоты, чтобы пережить мою злость.

В XXI веке это прозвучало бы признанием коррупции. Здесь было уроком устройства власти: недостаточно знать, что украдено; требовалось понимать, кто способен вернуть муку и сохранить роту от мести поставщиков.

Пуговицу Михаил потерял в июне.

Казённый медный кружок оторвался во время переноски бочки. Фельдфебель заметил отсутствие прежде хозяина мундира и назначил взыскание. Оказалось, пуговицы полагались чуть ли не на всю службу, а новая стоила столько, что Михаилу стало физически больно отдавать деньги.

Старый солдат Трофим Бессонов, наблюдавший за покупкой, назидательно произнёс:

— Затем на обшлагах и шьют, чтобы рекрут нос рукавом не тёр. Пётр Алексеевич велел.

— Почему тогда я плачу за пуговицу на груди?

— Потому что нос у тебя длинный.

Платон прыснул. Копылов, пришивавший покупку, заявил, что пуговицы держат покрой и никакого отношения к царскому носу не имеют. Спор дошёл до лазарета, где Руднев заметил: разрезной рукав действительно удобнее закатывать при перевязке, но приказа Петра он не видел.

— Выходит, лекарская пуговица, — решил Михаил.

— Тогда заплати и не теряй, — подвёл итог Щеглов.

Истина оказалась единственной вещью, которая никому не возместила пяти копеек.

С ружьём складывались отношения не лучше, чем с мундиром. Казённый кремнёвый мушкет был длинным, тяжёлым и требовал заботы, которой Михаил прежде не уделял ни одному предмету. Ствол следовало чистить, замок оберегать от сырости, кремень правильно зажимать, а шомпол возвращать на место так, чтобы на смотре всё двигалось быстро и звучно.

Бессонов учил новобранцев добиваться особенно звонкого удара.

— Командир слышит — значит, приём сделан.

— А если шомпол гремит, но ствол грязный?

— Ствол командиру не поёт.

Несколько солдат ради красивого звука подтачивали дерево ложи и слегка гнули