Пепел и знамёна - Дмитрий

— Вырвет, — сказал Платон.

— Тогда ещё дадим.

— Умрёт — скажут, ты напоил.

— Если не поить, точно умрёт.

Тимофей ругался, просил оставить его в покое, отворачивался. Михаил держал миску, Платон поддерживал голову. После каждого приступа они начинали снова.

Меркушев подошёл ночью.

— Что варишь?

— Овёс с солью.

— Лечишь?

— Пить даю.

— Кто разрешил?

— Никто.

Унтер-офицер попробовал болтушку.

— Гадость.

— Лекарство обычно хуже.

— Сдохнет — отвечать будешь.

— А без воды?

Меркушев посмотрел на Тимофея. Его лицо осунулось, губы потрескались.

— Давай понемногу. На рассвете пойдём раньше.

В следующем городе лекарский подлекарь одобрил воду, велел продолжать и добавил травяной отвар. Один из заболевших умер той же ночью, другой провёл неделю в лазарете. Тимофей выжил, но ослаб так, что ещё десять дней ехал на подводе.

— Ты доктор? — спросил он, когда смог говорить.

— Нет.

— Тогда откуда знал?

— Видел, как лечат.

— Кого?

Михаил вспомнил палаты, капельницы и стаканы у кроватей.

— Себя.

Это была почти правда.

После болезни к нему начали обращаться с любой жалобой: мозолью, кашлем, больным зубом. Михаил отказывался. Он понимал гигиену и несколько общих принципов, но не был врачом. Чужое доверие могло убить быстрее незнания.

— Воду кипяти, ноги суши, зуб подлекарю покажи, — повторял он.

— Вот и вся твоя медицина? — спросил Платон.

— Если делать, уже немало.

Платон стал кипятить воду без насмешек.

Летом партия пересекла несколько губерний. Ландшафт менялся медленно: поля, перелески, реки, сёла, редкие каменные строения в городах. Михаил ожидал от путешествия в прошлое постоянных открытий, но большую часть времени видел спину впереди и пыль под ногами.

Новости двигались навстречу. На постоях говорили о Франции, Бонапарте, английских кораблях и новых союзах. Сведения противоречили друг другу. Один хозяин уверял, что французы уже собираются идти на Россию; другой объявлял Бонапарта защитником порядка. Газета в уездной канцелярии была месячной давности.

Михаил знал, что скоро Наполеон станет императором, но точную последовательность событий вспоминал смутно. Вмешаться в европейскую политику с артельной ложкой было затруднительно.

Семён предпринял второй побег возле большой реки.

Переправлялись на паромах. Людей делили на группы, подводы перевозили отдельно. На противоположном берегу возникла путаница: одна десятка уже строилась, другая ещё ждала лодку, конвойные считали мешки.

Река разлилась широко и несла мутную весеннюю воду с ветками и клочьями прошлогоднего камыша. Паром представлял собой тяжёлый дощатый настил на двух больших лодках; его тянули по канату, натянутому между берегами. Под ногами доски гнулись, лошади храпели от запаха воды, а холодный ветер шёл вдоль течения и выворачивал полы кафтанов. Спуск к пристани укрепили жердями, но глина всё равно сползала в реку, поэтому каждую подводу сдерживали верёвками.

Михаил заметил отсутствие Семёна первым.

— Платон.

Тот пересчитал артель.

— Девять.

Они увидели серый кафтан далеко у ивняка. Семён снял обувь и бежал по мелкой воде вдоль берега, пытаясь скрыть следы.

— Стой! — крикнул Платон.

Беглец прибавил.

Если сообщить конвою сейчас, Семёна догонят верхом. Промолчать тоже не получится: недостачу обнаружат через несколько минут, а отвечать будет вся десятка. Михаил бросился следом.

Тело раскрылось сразу. Длинные ноги понесли его быстрее, чем он когда-либо бегал в прежней жизни. Дыхание оставалось ровным, берег уходил назад. Семён оглянулся, выругался и свернул в кусты.

Михаил настиг его через несколько сотен шагов.

Они столкнулись на влажной земле. Семён ударил ножом — небольшим кухонным лезвием, спрятанным неизвестно где. Михаил отвёл руку, получил порез по предплечью и прижал беглеца к земле.

— Пусти.

— Не могу.

— Можешь!

— За нами конные.

Это оказалось правдой. По берегу уже скакали двое конвойных.

Семён перестал вырываться.

— Мать одна, — сказал он тем же голосом, что в Козлове.

— Помню.

— Тогда зачем?

Михаил не нашёл ответа, который не звучал бы трусостью или предательством. Он держал человека до прибытия солдат.

Семёна связали и отвели к партии. За нападение и повторный побег его наказали перед строем. Михаил не смотрел, но слышал удары. После Семён несколько дней шёл с трудом и не разговаривал.

Порез на предплечье затянулся к утру.

Михаил заранее испачкал повязку собственной кровью и не снимал при людях. Под тканью осталась розовая линия, ещё через день исчезла почти полностью.

Теперь сомнений не было: тело восстанавливалось ненормально быстро.

За спасение от побега Меркушев похвалил его перед прапорщиком. Михаил чувствовал не гордость, а стыд. Вечером он принёс Семёну воду.

— Уходи, — прошептал тот.

— Пить надо.

— Доктор нашёлся.

Михаил оставил кружку рядом.

— Когда сможешь писать, составим письмо матери.

— Думаешь, ей твоя бумага нужна?

— Нет. Твой голос.

Семён отвернулся. Через неделю всё-таки продиктовал письмо. Михаил записал, что сын жив, идёт в полк и просит деревню помочь матери с сеном. О побеге и наказании не было ни слова.

Постепенно рекрутская партия распадалась. В губернских городах людей распределяли по назначениям, одни группы поворачивали к артиллерии, другие — к гарнизонам или флотским командам. Каждая новая ведомость могла разлучить артель.

Платон надеялся попасть в пехоту вместе с Михаилом.

— Рядом с тобой голодно, зато не скучно.

— Очень выгодная дружба.

— Другой бы Семёна конвою сразу сдал. Ты сначала сам побежал.

— И сдал сам.

— Зато письмо написал.

Михаил не понимал, оправдывает ли одно другое. Возможно, Платон тоже не понимал, но предпочитал людей, способных сомневаться после правильного по уставу поступка.

Осенью они получили окончательное направление.

Захар Кузьмич читал список во дворе очередной пересыльной команды. Названия полков ничего не говорили большинству. Михаил вслушивался, пытаясь сопоставить их со школьной историей.

— Андреев Михаил, Зыков Платон, Лавров Тимофей…

Трое шагнули вперёд.

— В Азовский мушкетёрский полк.

Слово «Азовский» вызвало образ южного моря, крепости и Петра Первого. Михаил решил, что их поведут к Азову.

Меркушев рассмеялся, услышав вопрос:

— Полк может называться хоть Невским, а стоять там, где приказано. До Азова тебе ещё надо заслужить.

— Где он?

— На запад пойдёте. Там узнаете.

Семёна назначили в другой полк. Перед разлукой он подошёл к Михаилу.

— Если мать ответит…

— Перешлю, когда будет адрес.

— Не потеряй.

— Постараюсь.

Семён протянул руку. На этом их вражда закончилась, не став дружбой.

До Азовского полка оставалось несколько недель пути. Новую команду вёл другой унтер-офицер, ритм занятий изменился, но привычки уже сложились. Михаил шёл в первой паре, помогал считать хлеб и всё чаще нёс пустой котёл после привала.

Они прибыли к месту квартир поздним ноябрьским днём.

Сначала увидели обоз: фуры, лошадей, бочки, кузнечную повозку. Затем показались солдаты в тёмно-зелёных мундирах. Одни чистили оружие, другие таскали дрова, третьи стояли в строю под барабан. Полк оказался не единым зданием и не ровным прямоугольником, а городом,