Пепел и знамёна - Дмитрий

— Ты откуда знаешь?

— Старший брат служит. Если жив.

— Письма приходят?

— Три года не было.

Для Платона молчание уже стало ответом, который он не желал произносить.

Михаил учился. Размечал шаг на земле, сокращал движение, следил за плечом соседа. Сильные мышцы помогали только после того, как сознание находило правильный ритм. К концу недели он перестал разрушать шеренгу.

Голод усилился. Казённая дорожная пища не учитывала тело, которое росло и перестраивалось. Михаил доедал за теми, кто не мог глотать от тоски, менял мелкие услуги на хлеб, носил воду для всей артели ради лишней ложки каши. Платон заметил.

— Ты куда еду деваешь?

— В себя.

— У тебя внутри полк зимовать может.

— Только кормить придётся.

Шутка стала его первой защитой. Смешной обжора вызывал меньше подозрений, чем человек, у которого за ночь затягивались порезы от бритвы.

Перед отправкой из Козлова рекрутов выстроили во дворе. Чиновник зачитал список, офицер проверил одежду и документы. Отдатчики, остававшиеся в городе, собрались за оградой.

Михаил увидел Никифора.

Староста ждал приёмной квитанции и собирался уехать утром. Он протянул через решётку небольшой мешок.

— Пелагея велела. Сушёное мясо.

— Откуда у неё?

— Курицу зарезала.

Михаил хотел рассердиться: старухе самой требовалась пища. Вместо этого взял мешок.

— Скажи, получил.

— Сам напиши. Ты теперь грамотный.

— Куда письмо отправлять, пока не знаю.

— Узнаешь.

Никифор помолчал.

— На сходе я за тебя был.

Михаил понял, что тот говорит не о поддержке.

— Знаю.

— Степан мать кормит. Иванов двор весной нам три поля вспашет. Кузьма лошадь дал.

— Ты мне объясняешь или себе?

Староста не обиделся.

— Обоим.

Они попрощались без объятий. Никифор ушёл, а Михаил остался за оградой в сером кафтане и с выбритым лбом.

В тот вечер он открыл узелок Пелагеи, который хранил с отъезда. Внутри лежали запасная рубаха, щепоть соли, две луковицы и маленький кусок обгоревшего дерева.

На нём угадывалась резная линия.

Михаил долго не понимал, откуда щепка. Потом руки вспомнили: это часть дверного косяка сгоревшей избы, где прежний хозяин отмечал рост Гришутки. Сохранились две короткие зарубки.

Пелагея не написала ни слова.

Михаил завернул дерево в полотно и спрятал рядом с тетрадью.

Утром ворота открылись. Рекрутская партия вышла на западную дорогу под командой офицера, двух унтер-офицеров и конвойных солдат.

Впереди шли люди с наполовину выбритыми головами. Позади везли вещи, больных и бумаги.

Михаил оглянулся на город. Где-то за крышами Никифор уже получал свидетельство о выполненной повинности. С этой минуты Пётр Аркадьич больше не был его владельцем.

Он стал лично свободным человеком, которому запрещалось уйти.

* * *

Примечание от автора

Друзья, если глава удержала ваше внимание, поддержите «Эхо симбионта»: подпишитесь на автора, сам роман и цикл.

Поставьте отметку «Нравится» — благодаря этому книгу увидит больше читателей.

Не понравилось решение, заметили историческую ошибку или не поверили персонажу — обязательно оставьте комментарий. Равнодушное молчание ничего не меняет, а честный отклик помогает автору доработать текст.

На войну: проводы рекрута, фрагмент первого варианта

На войну: проводы рекрута, фрагмент первого варианта. Автор: Константин Савицкий. Дата создания: 1880.

Проводы человека, уходящего из деревни в неизвестность. Толпа провожающих, страх дороги и человеческая цена воинской повинности.

Русская пехота и кавалерия

Русская пехота и кавалерия. Автор: Иоганн Адам Кляйн; издание Г. Бергка. Дата создания: 1809.

Русские пехотинцы и кавалеристы в форме 1809 года. Почти современное событиям изображение строя и обмундирования русских войск.

Глава 6. Дорога к полку

Первые десять вёрст партия прошла молча.

Не потому, что рекруты берегли силы. Каждый ждал, когда начальство позволит считать происходящее дорогой, а не продолжением приёмного двора. Городские дома остались позади, колея вытянулась между полями, серые кафтаны намокли под мелким дождём. Тракт был земляным. На подъёмах колёса выбили две глубокие борозды, между ними лошадиные копыта размяли глину в вязкую массу; в низинах старый хворостяной настил проступал из грязи острыми концами. Камень встречался только у мостов, застав и в коротких городских отрезках. Идти приходилось по обочине, где прошлогодняя трава ещё держала сапог.

Поля лежали плоско и открыто, поэтому сырой ветер доставал людей с любой стороны. Иногда дорога входила в дубово-берёзовый лес, и тогда становилось тише: капли падали с ветвей крупно, пахло прелыми листьями и мокрой корой. За очередным перелеском Платон выругался, Тимофей спросил, далеко ли до ночлега, а Семён Черепанов снова начал смотреть в сторону деревьев.

Командовал партией прапорщик Оболенцев — молодой офицер с тонкими усами и лицом человека, которому поручили слишком много чужих ног. При нём находились два унтер-офицера, восемь солдат-конвойных и писарь. Подводы везли кладь, котлы, больных и запас хлеба. Здоровым полагалось идти.

— Двадцать вёрст сегодня, — объявил старший унтер-офицер Кондратий Меркушев. — Кто не дойдёт, того подвода довезёт, а я потом обратно пешком вылечу.

Он прослужил больше пятнадцати лет, лишился кончика левого уха и считал всякую болезнь, не сопровождавшуюся смертью, недостатком старания. При этом Меркушев следил, чтобы люди перематывали портянки, не пил из подозрительных луж и на каждом привале лично пересчитывал отставших. Его грубость была не удовольствием, а способом двигать сотню неопытных мужчин по стране без больших потерь.

К вечеру Михаил понял разницу между деревенской работой и маршем. В поле тело постоянно меняло положение. На дороге один и тот же шаг повторялся тысячи раз, ремень тёр плечо в одной точке, обувь била по пальцам, чужой темп не позволял двигаться удобнее.

У большинства появились волдыри. Михаил тоже почувствовал жжение, но на первом привале обнаружил только покрасневшую кожу. На следующий день она огрубела.

— Сапоги хорошие достались, — решил Платон.

— Не сапоги, а ноги, — ответил Михаил.

— Ноги государевы. Не хвались.

Сам Платон шёл ровно, зато Тимофей хромал уже к полудню. Михаил помог перемотать ему ступни сухой частью портянки и объяснил, что складка под пальцами хуже камня.

— Откуда знаешь?

— Походы любил.

— Куда ходил?

— До колодца.

Тимофей рассмеялся. Меркушев услышал и велел обоим прибавить шаг.

Ночлег устраивали по-разному. В большой деревне рекрутов распределяли по дворам; хозяева обязаны были дать помещение, воду и огонь, но пища шла из дорожного запаса. Если мест не хватало, спали в овинах, сараях и церковных сторожках. Люди жаловались на тесноту, хозяева — на людей, начальство — на обе стороны.

Жильё всякий раз оказывалось разным. В бедной деревне партии отвели две курные избы и холодные сени, где сорок человек дышали так густо,