Пепел и знамёна - Дмитрий

— Старший я, Харитоныч, спина не гнётся. Младшие ещё не в полной силе. Иван пахарь первый.

— Братья взрослые.

— Один с рукой повреждённой, второй семнадцати нет.

Из сеней донёсся детский плач. Молодая женщина прижала ребёнка к груди и отвернулась от окна.

— Двор выдержит, — заметил староста Малых Прудов.

— Свой выставляй, чужим не распоряжайся! — крикнул кто-то.

Андрей Харитонович постучал костяшками по столу:

— Записали. Степан Ларионов.

Мать Степана вошла из сеней, хотя Никифор попытался остановить её.

— Андрей Харитоныч, кормилец он. Сами знаете. Лариона уж семь лет как нет, старших Господь прибрал. Кого мне оставят?

— Дочь.

— Дочери другой двор держать. Мне пахать кто станет?

— Мир поможет.

По избе прошёл тяжёлый шум. Все знали цену такой помощи. Сегодня соседи вспашут вдовью полосу, завтра собственная работа окажется важнее.

Отец Василий попросил женщину сесть, но она опустилась на колени перед управляющим.

— Не губите.

Степан стоял у стены белый, с неподвижными руками. Михаил раньше считал его ленивым: тот часто уходил с общей работы, медленно выполнял поручения, спорил с десятником. Теперь стало ясно, что вечерами Степан обрабатывал вдовью полосу, чинил крышу и возил сестру на ярмарку продавать холст.

Андрей Харитонович не велел поднять женщину силой.

— Решения ещё нет, — сказал он. — Встань, Агафья.

— А когда будет, поздно просить.

— Встань.

Отец Василий помог ей подняться и вывел в сени.

Следующим назвали Кузьму. Его тесть предложил внести дополнительный оброк, дать лошадь и оплатить часть рекрутской одежды, если зятя оставят. Управляющий выслушал и спросил:

— Взамен кого?

Тесть замолчал.

Деньги могли смягчить потерю, но не отменяли требование государства. Чтобы один остался, другой должен был уйти.

Матвея защищала вся его деревня. Без печника зимой пострадали бы десятки дворов; трое детей были слишком малы, жена ждала четвёртого. Даже красноложцы признали, что отдавать его невыгодно.

Потом очередь дошла до Михаила.

— Двор сгорел, семьи нет, хозяйства отдельного не ведёт, — перечислил Андрей Харитонович. — Здоров, телом крепок. Работает при колёсной мастерской и в конторе.

Фрол Пантелеевич впервые за весь сход поднялся.

— Другого мне такого не дадите.

— Полгода назад ты его к инструменту не подпускал.

— Теперь подпускаю.

— Значит, научил. Следующего научишь.

Фрол сжал челюсть.

— Колёса по его меркам одинаковее выходят. Считать умеет.

— Степан считает.

Писарь сделал вид, что занят бумагой.

— Степан телегу не починит, — ответил мастер.

— Зато Михаил не единственный мастер.

С хозяйственной точки зрения управляющий был прав. Навыки Михаила приносили пользу, но не защищали двор, потому что двора не осталось. Его работу можно было распределить. После ухода Ивана шестеро родственников продолжили бы хозяйство; исчезновение Степана оставило бы двух женщин без пахаря. Потеря Михаила уменьшала прибыль мастерской и конторы, но не создавала голодную семью.

— Я могу платить больше, — сказал Михаил.

— Из чего?

— За конторскую работу и телеги. Возьму дополнительную барщину.

— Сколько лет?

— Пока не покрою…

— Государству нужен человек сейчас, не твои будущие дни.

— Пусть Пётр Аркадьич купит рекрута на стороне.

Люди заговорили. Андрей Харитонович подождал, пока снова станет тихо.

— Ты предлагаешь господину потратить деньги, чтобы сохранить собственного крепостного?

— Я верну.

— Тем же трудом, который и без того ему принадлежит?

Ловушка закрылась. Михаил мог заработать для себя только то, что владелец соглашался считать отдельным заработком. Любой повышенный доход становился доказательством его ценности, а ценность — основанием поднять цену свободы.

— Я нужен в конторе, — сказал он.

— Нужен, — согласился управляющий. — Но не незаменим.

Слово прозвучало без злобы. Именно поэтому от него стало холодно.

Пелагея протиснулась из сеней.

— У него тоже семья была.

— Была, — ответил Андрей Харитонович.

— Он её не сам спалил.

— Никто этого не говорит.

— Так чего выходит? Человека с живыми родными бережём, а если все погибли — с него ещё и службу берём?

Мужчины опустили глаза. Пелагея сформулировала то, что до этого скрывалось за расчётами.

— А кого ты предлагаешь вместо него? — спросил управляющий.

Старуха посмотрела на Ивана с ребёнком за окном, на Степана, возле которого плакала мать, на Кузьму и Матвея.

— Никого.

— Государю пустое место не отправишь.

Пелагея подошла к Михаилу и встала рядом.

— Тогда жеребий бросьте.

Никифор покачал головой:

— Не заведено у нас.

— Заведите.

— И отдадим печника с четырьмя детьми, коли щепка на него укажет? — спросил староста Малых Прудов.

— По крайней мере, не сами выберем.

— Щепка детей кормить не станет.

Сход снова раскололся. Михаил внезапно понял, почему люди предпочитают жребий: случайность снимает часть вины. Хозяйственный выбор разумнее, но каждый участник потом помнит, за кого поднял руку.

Отец Василий попросил слова.

— Милосердие к одному не должно становиться гибелью другого. Матвея оставить ради детей и общего ремесла. Степана — ради матери. Об Иване и Кузьме судить по дворам. Михаил одинок, однако одиночество не вина. Если выбираете его, не называйте решение Божьим. Это наше решение и наша тяжесть.

Никому от этих слов не стало легче.

Андрей Харитонович объявил перерыв. Домохозяева вышли на улицу, сбились в группы. Женщины окружили своих мужчин. Пелагея потащила Михаила за угол избы.

— Уходи.

— Куда?

— В лес. К брату моему под Лебедянью доберёшься.

— У брата документы есть для меня?

— Какие ещё…

— Без бумаг меня поймают. Его накажут за беглого.

— Не сразу поймают.

— Потом.

Пелагея вытерла лицо концом платка.

— Ты всё считаешь.

— Потому что иначе страшно.

В современности побег казался естественным ответом на похищение человека. Здесь он превращал Михаила в преступника, а всякого помощника — в соучастника. Тело позволяло уйти далеко. Жизнь без имени и статуса оставалась задачей, к которой он не был готов.

— Если выберут, — сказал он, — я пойду.

— На смерть?

— Пока на службу.

— Это одно от другого недалеко.

Он не спорил.

После перерыва Иванов двор предложил лошадь, пять рублей на снаряжение и помощь вдове Агафье, если выберут не их сына. Тесть Кузьмы добавил два рубля и полотно. В современном восприятии это выглядело покупкой чужой судьбы. Для деревни средства означали, что семья выбранного не останется совсем без поддержки.

Только у Михаила не было семьи, которой следовало платить.

— Деньги пойдут на общий рекрутский расход, — решил Андрей Харитонович.

Голосовали домохозяева, но окончательный выбор всё равно принадлежал управляющему. Матвея исключили единогласно. За Степана вступились почти все вдовы и половина полных дворов: люди боялись, что следующая потеря кормильца достанется им. Между Иваном, Кузьмой и Михаилом спор продолжался ещё час.

Фрол держался до конца.

— Мастерская прибыль потеряет.

— Меньше, чем Иванов двор без лучшего пахаря, — ответил управляющий.

— За год он больше принесёт.

— А потом будет другой набор.

Когда Андрей Харитонович назвал Михаила, никто не закричал. Пелагея перекрестилась, Иван опустил