Пепел и знамёна - Дмитрий

— Значит, Пётр Аркадьич меня вернуть не может?

— Если только брак при сдаче найдётся.

— Какой брак?

— Бумаги ложные, болезнь скрыта, чужого человека поставили. Тогда вернут и другого потребуют.

Михаил оглянулся. Никифор ещё стоял за оградой.

Свобода наступила в форме смены учреждения, распоряжавшегося его телом. Помещик потерял право продать Михаила, назначить барщину или переселить на другой двор. Взамен армия получила право вести его куда угодно, судить по военным правилам и требовать двадцать пять лет жизни.

Он поднял руку, прощаясь. Никифор перекрестил его издали.

Следующим обрядом стала бритва.

Принятых посадили на длинную лавку во дворе. Цирюльник работал быстро, смачивая волосы водой. Он выбривал лоб и переднюю часть головы, оставляя волосы сзади. Причёска выглядела настолько нелепо, что даже люди, недавно плакавшие, начинали смеяться друг над другом.

— Чтобы красавцы не разбежались, — объяснил Платон.

Человека с выбритым лбом легко замечали на дороге. Отсюда, как уверенно сообщил старый караульный, и пошло выражение «забрить в солдаты». Михаил не знал, говорил тот правду или пересказывал удобную легенду, но собственная холодная кожа служила достаточным доказательством практики.

Цирюльник провёл тупым лезвием по Михаиловой голове, дважды зацепил кожу и удивился, когда кровь почти сразу остановилась.

— Шкура толстая.

— Голова пустая, — подсказал Платон. — Крови мало.

Михаил провёл ладонью по выбритому лбу. Граница волос делила голову от виска к виску. Теперь любой встречный видел не погорельца и не мастера, а рекрута.

После бритья выдали серые кафтаны из грубого некрашеного сукна, рубахи, порты и обувь для дороги. Полный мундир, оружие и амуницию предстояло получить при части. Казённая одежда существовала в нескольких размерах, и ни один не подходил Михаилу.

Самый большой кафтан не сходился на груди, рукава заканчивались выше запястий. Портной распорол боковые швы, вставил полосы и надставил рукава чужими обрезками.

— Ты зачем такой вырос? — спросил он, закусывая нитку.

— Чтобы казне сукна не хватало.

— Казне хватит. Мне времени не хватает.

На спине ткань всё равно тянула. Платон заявил, что Михаил похож на огородное пугало, которое решило поступить в пехоту.

Старую одежду позволили оставить в узле. Полушубок предстояло нести самому. Нож Фрола осмотрели и вернули как рабочий. Медный крест отец Василия оказался на груди под рубахой. Тетрадь вызвала вопросы.

— Писать умеешь? — спросил унтер-офицер, проверявший вещи.

— Буквы знаю.

— Покажи.

Михаил написал имя на клочке бумаги, намеренно медленно.

— Где учился?

— При господской конторе.

Унтер-офицер велел отметить грамотность в списке. Михаил мысленно выругался. Скрыть умение полностью не удалось, а уничтожить тетрадь он не захотел. Теперь способность могла привести его в писари — безопаснее первой шеренги, но ближе к начальству, от которого хотелось держаться подальше.

Вечером рекрутов привели к присяге.

В церкви было тесно. Люди стояли группами перед крестом и Евангелием, повторяли слова о верной службе императору Александру Павловичу, повиновении начальству и неразглашении порученного. Михаил произносил формулу вместе со всеми.

Он уже давал присяги государству — получая паспорт, подписывая трудовой договор, соглашаясь с правилами, которых никто не читал. Ни одна не требовала служить четверть века и умереть по приказу.

Офицер следил, чтобы слова произносились отчётливо. Священник смотрел на лица. Кто-то плакал, кто-то говорил механически, Платон крестился после каждой части.

Михаил коснулся губами креста.

Он не испытывал преданности Александру I, но обещание стало реальным. Нарушить его можно было; последствия тоже были реальными. В мире, где личное слово значило меньше бумаги, присяга соединяла оба вида обязательства.

После церкви рекрутов разбили на артели. Десять человек отвечали друг за друга в дороге: за присутствие, вещи, порядок ночлега. Старшим в Михаиловой десятке назначили Платона, самого взрослого и спокойного.

— Если кто сбежит, всем достанется? — спросил Тимофей.

— Сначала часовому, потом старшему, потом кому начальство решит, — ответил Платон.

— А поймать должны мы?

— Лучше не отпускать.

Круговая порука превращала соседей по соломе в надзирателей. Не требовалось ставить часового возле каждого, если девять рекрутов боялись наказания за десятого.

Первую проверку устроил Семён Черепанов, низкий жилистый мужчина из дальнего села. Ночью он вынул доску в задней стене сарая и попытался пролезть наружу. Михаил проснулся от скрипа.

Семён уже наполовину исчез в щели. Платон вскочил, схватил его за ногу. Остальные навалились. Михаил держал доску, пока беглеца затаскивали обратно.

— Пустите, сволочи! — шипел Семён. — Мать одна!

— У меня жена с детьми, — ответил Платон. — Я что, меньше домой хочу?

— Тебя свои отдали, а меня барин за драку!

Снаружи послышались шаги. Если караульный обнаружит пролом, наказание станет общим.

Михаил вставил доску на место и прижал её лавкой.

— До утра тихо. Потом скажем, что расшаталась.

— А он снова полезет? — спросил Тимофей.

— Свяжем.

Семён плюнул Михаилу под ноги:

— Продался уже?

— Нет.

— Тогда отпусти.

Михаил мог выломать стену и уйти вместе с ним. Тело выдержало бы марш, тёмная ночь скрыла выбритый лоб. Но впереди стояли посты, деревни, документы и зима. Кроме того, за побег ответили бы Платон, Тимофей и ещё семь человек.

— Не отпущу.

— Потому что боишься.

— Да.

Честный ответ лишил Семёна следующего оскорбления.

Утром пролом заметили, но Платон убедил унтер-офицера, что доски разошлись от сырости. Тот проверил стену, посмотрел на измазанные руки рекрутов и всё понял.

— Ещё раз сырость нападёт — выпорю весь сарай, — сказал он.

Семёна поставили спать между Михаилом и Платоном.

На третий день начались первые занятия. Ружей ещё не выдали, вместо них использовали жерди. Рекрутов учили вставать по команде, поворачиваться, держать расстояние и двигаться одновременно. Михаил, привыкший считать себя хорошо управляющим телом, обнаружил, что не умеет ходить.

Его шаг был длиннее. В общей шеренге он наступал на пятки впереди и отрывался от соседа. Команды звучали непривычно, правая и левая сторона словно менялись местами под крик унтер-офицера.

— Ногу не выдумывай! — орал тот. — Нога тебе казённая ещё не стала, а ты уже портишь!

Платон двигался лучше. Он когда-то ходил с обозами и привык подстраиваться. Тимофей путался так же, как Михаил, зато после каждой ошибки нервно смеялся.

За смех его ударили тростью по плечу.

Удар был не сильным, скорее обозначал власть. Михаил всё равно дёрнулся. На мгновение деревянный сарай превратился в палату, крик — в приказ не снимать маску. Он замер посреди движения.

— Андреев! Уснул?

Унтер-офицер подошёл.

Михаил заставил руки разжаться.

— Никак нет.

— Тогда повернись, как велено.

Он повернулся. Не в ту сторону.

Трость ударила по спине. Боли почти не было, но лицо обожгло унижение. Михаил мог поднять человека одной рукой; это не давало права сопротивляться.

Вечером Платон показал, как отмечать ритм пальцами внутри рукава.

— На крик не слушай.