Пепел и знамёна - Дмитрий

Глава 5. Бритая половина

Под дождём рекруты вошли в Козлов.

Город Михаил представлял по карте, которой никогда не видел: точка уезда, административный центр, место, где должны находиться учреждения. В действительности его встретили земляной вал, мокрые деревянные дома, церкви и улицы, по которым грязь текла быстрее людей. Сплошной брусчатки не было: возле присутственных мест и торговых рядов под колёса подсыпали щебень и битый кирпич, на худших участках лежали жерди и хворост, а между ними оставалась та же глина, что в деревне. Вода стекала по канавам лишь там, где их успели прочистить; в остальных местах телеги раздвигали лужи грудью колеса. После Красного Лога Козлов казался огромным, а по меркам Москвы XXI века — посёлком, забытым между шоссе.

Дождь был не сильным, а упрямым. Низкие серые облака закрывали всё небо, с карнизов лилось за воротники, лошади стояли, опустив головы. Запах мокрой древесины смешивался с навозом, дымом кузниц и кислым духом постоялых дворов.

Уездная команда разместилась возле присутственных мест. Рекрутские подводы стояли в два ряда, лошади парили под дождём, сопровождающие спорили с караульными. Михаил увидел десятки мужчин в крестьянской одежде: кто-то держался рядом с роднёй, кто-то сидел на узле, кто-то уже успел напиться.

— Бумагу не потеряй, — в третий раз сказал Никифор.

— Она у тебя.

Староста машинально ощупал пазуху, затем сердито одёрнул мокрый кафтан. На лице мелькнуло смущение: забота прозвучала так, будто он напутствовал Михаила, хотя именно он привёз его сдавать.

— Потому и цела, — буркнул Никифор и отвёл взгляд к подводам.

Рекрутов Красного Лога передали чиновнику с желтоватым лицом. Тот сверил имена, пересчитал людей и велел ждать. Никифор попытался спросить, когда будет приёмка, но получил ответ:

— Дойдёт очередь.

Очередь дошла на следующий день.

Ночевали в холодном сарае на соломе. Дверь заперли снаружи, возле неё поставили часового. Формально Михаил ещё не был солдатом, но распоряжаться собой уже перестал. Один из рекрутов стучал до полуночи и требовал выпустить по нужде; караульный открыл лишь после того, как все поручились, что никто не побежит.

Утром людей вывели во двор по десять человек. Сначала проверяли бумаги от общин и помещиков. Затем каждого спрашивали имя, возраст, происхождение и семейное положение. Ответы сравнивали с ведомостью. Ошибка в отчестве задерживала человека дольше, чем рассказ о больной матери.

Перед Михаилом стоял парень из Малых Прудов — Тимофей, тот самый, что плакал на первой версте. Ему исполнилось двадцать, верхний предел до тридцати пяти оставался далёк. Чиновник всё равно спросил возраст трижды, посмотрел зубы и вызвал старосту подтвердить запись.

— Зачем зубы? — шепнул Тимофей.

— Чтобы казённый хлеб было чем жевать, — ответил стоявший позади мужчина.

Шутника звали Платон Зыков. Ему было тридцать два, он происходил из государственного селения и относился к рекрутчине с мрачным спокойствием. Дома оставались жена и два сына.

— Не слушай, — добавил он. — Зубами патрон рвать.

Михаил вспомнил бумажные патроны, порох и свинцовую пулю. Такой причины в проверке он не ожидал.

Медицинское освидетельствование проходило в большой комнате с закрытыми окнами. Пахло потом, мокрой одеждой и уксусом. Рекрутам приказали раздеться догола. Крестьянская привычка к бане избавляла большинство от стыда, зато Михаил почувствовал себя пациентом, которого снова превратили в тело для осмотра.

За столом сидели лекарь, офицер-приёмщик и два писаря. Помощники мерили рост, заставляли открыть рот, пройти по комнате и присесть. Проверяли глаза, слух, суставы, грудь, пах, старые переломы. Человек с заметным увечьем мог быть отвергнут, а община должна была поставить другого.

Первого кандидата перед Михаилом развернули из-за бельма на глазу. Староста принялся доказывать, что мужчина видит вторым, но офицер стукнул ладонью по столу:

— Одноглазых государь не требовал.

Отдатчик побледнел. Где-то в его деревне семья уже решила, что опасность миновала; теперь выбор начинался заново.

Другой рекрут кашлял. Лекарь долго слушал грудь, прикладывая ухо через полотняную салфетку, затем велел пробежать по двору. Мужчина вернулся с синими губами и был признан негодным.

Некоторые пытались обмануть комиссию. Один притворялся глухим, пока помощник не уронил за спиной связку железа. Другой так убедительно хромал, что его заставили пройти несколько раз, осмотрели ступни и обнаружили под пяткой подложенную горошину. Офицер объявил, что за умышленную порчу тела отвечать будут и рекрут, и отдатчики.

Михаил смотрел на всё это без осуждения. Двадцать пять лет службы делали горошину под пяткой разумной инвестицией.

— Следующий. Михаил Андреев.

Он вышел вперёд.

Помощник поставил его спиной к мерной стойке и выругался: перекладина находилась ниже макушки. Пришлось поднять крепление.

— Велик, — заметил офицер.

— Таким в первую шеренгу, — сказал лекарь.

Михаил выпрямился. За год тело добавило ещё несколько сантиметров, но точной величины он не знал. Местная мера показала больше двух аршин и девяти вершков. Писарь переспросил, помощник измерил повторно.

— Возраст?

— Двадцать семь.

— Не поздноват расти?

— После горячки распрямился.

Лекарь посмотрел внимательнее.

Это был немец или прибалтийский немец, судя по акценту. Его звали Карл Фёдорович Шульц. На Михаиловой груди он задержался дольше обычного, провёл пальцами по старым следам ожога и велел глубоко вдохнуть.

— Болел чем?

— Горячкой. Дымом на пожаре надышался.

— Кровью кашлял?

— Не помню.

— Теперь кашель?

— Нет.

Шульц приложил ухо к спине. Современного стетоскопа ещё не существовало; от этого прикосновения Михаилу стало особенно ясно, насколько далеко он попал.

— Дыши.

Он вдохнул. Лёгкие раскрылись свободно и глубоко.

— Ещё.

Второй вдох получился таким же.

— Рубцы старые, грудь чистая, — сказал лекарь. — Сердце редкое.

Офицер поднял голову:

— Негоден?

— Напротив. У вола тоже не колибри.

Шульц посчитал пульс ещё раз, ощупал живот, проверил суставы. Шрам возле большого пальца его не заинтересовал, зато правое колено он сгибал и разгибал несколько минут.

— Откуда рубец?

— Не помню.

— Ты много не помнишь.

— После горячки.

— Удобная болезнь.

Лекарь заставил Михаила присесть, подпрыгнуть, пройти на носках и пятках. Затем осмотрел кожу.

— Родимое пятно было? — неожиданно спросил он.

— Под глазом.

— Где?

— Исчезло.

Шульц хмыкнул:

— Грязь, значит.

Михаил не стал спорить.

Приёмщик записал его годным без оговорок. Никифор выдохнул. Для Красного Лога решение схода стало окончательным, а остальные кандидаты освободились от этой повинности.

— Всё? — спросил Михаил.

— Для тебя только начинается, — ответил Платон.

Принятых отделили от отдатчиков. Бумаги перешли к военной команде, помещичьему представителю выдали свидетельство о сдаче рекрута. Михаил видел, как Никифор спрятал его в ту же пазуху, где прежде лежало подтверждение его крепостной принадлежности.

— Теперь я не Вельяминовский? — спросил он у писаря.

Тот не понял:

— Чего?

— Из крепостных вышел?

— В рекруты принят. Военному ведомству