Книга Паучихи - Рика Иволка

– Я в смятении, госпожа. Я не хотела докучать вам своим смятением.

Лиловые глаза матушки, подернутые пленкой пережитых лет, пристально рассматривали ее лицо. Под таким взглядом Мэл оставалось быть только честной. Насколько это возможно из соображений безопасности.

– Все, что происходит с тобой, принадлежит мне, – медленно проговорила леди Бризанна. – От горя до радости. От ясности до смятения. Я должна знать, что творится у тебя в голове и сердце.

Рука перестала дрожать. Мэл взяла вилку, прикоснулась зубьями к еде.

– Это всего лишь смятение, – сказала она, глядя в тарелку. – Вы верно сказали – Дом на пороге перемен. Я трепещу. Я хочу быть достойной, но боюсь, что…

Приборы в руках матриарха снова застучали мерно. Спокойно. Мэл уловила краем глаза, как матушка подала знак Глетте обновить бокал.

– Я решаю, достойна ты или нет. Я давно это решила и не склонна менять своих решений, как тебе известно. Если дело лишь в смятении… – Леди Бризанна снова посмотрела на нее, и хоть Мэл видела перед собой лишь тарелку, она отчетливо ощущала взгляд матери. Матриарх повторила с нажимом: – Если дело лишь в смятении. То перебори его, Малврае. Отсеки своими клинками, отрежь садовыми ножницами, вытрави ядом, сплюнь в огонь. Сделай с этим чувством что хочешь, хоть снова высеки своего раба так, чтобы слышал весь особняк. Но в тебе не должно быть смятения, когда мы сделаем шаг к величию. Это ясно?

Мэл моргнула.

– Предельно. Госпожа.

Она влетела в свои покои уже ближе к ночи, голодная и опустошенная. Слишком много эмоций, слишком много всего, разрывающего на части. Внутри все так бурлило, что она не сразу обратила внимание на дрожащего дэва у своих ног. Уже второй день она истязает его, используя как мебель, давая передохнуть лишь в ночные часы, дабы его стоны не мешали ей спать. И вот сейчас она снова оставила его в таком положении на весь день. Бедолага сидел, уткнувшись лбом в собственные колени. Он пытался приподняться, но выходило плохо. Плечи дрожали, кожа блестела от пота.

Жалкое создание. Как поломанная птичка, по глупости залетевшая в темные пещеры Юдоли и не нашедшая выхода.

Мэл медленно опустилась на колени рядом с ним. Коснулась плеча, на котором еще багровели следы ее ярости. Теплый, даже горячий. Руки сами потянулись к цепи, которая не давала ему принять удобную позу. Щелчок, цепь отстегнулась от колечка на ошейнике, упала на пол. Дэв со свистом вздохнул, попытался поднять голову, но Мэл не позволила, потянувшись к веревкам, которые связывали его руки. Медленно развязала их. От веревок тоже остались красные следы. Какая чувствительная кожа… Малврае пробежалась по ней холодными пальцами, и дэв вздрогнул.

Это она сделала с ним. Заставила страдать. Жрица говорила, что боль может быть удовольствием. Доставляет ли ей удовольствие смотреть на его боль? Нравится ли ему испытывать боль ради нее?

Мэл распутала последний узел и положила веревку на диванчик, на котором еще утром царски возлежала, попирая ногой своего дерзкого раба. А сейчас что-то колючее трогало ее изнутри. Это жалость? Необычное чувство.

Она потерла ладони друг о друга, чтобы согреть их, а потом погладила плечи и предплечья дэва, пригоняя к затекшим мышцам кровь. Он со стоном разогнул руки, вытягивая их вперед. Дрожащие, скрюченные, потерявшие чувствительность пальцы. Он смотрел на свои ладони, опустив голову, волосы сальными жгутами свисали вниз. Бедная птичка. Он заслужил? Конечно, заслужил, но все же…

Малврае аккуратно растерла каждую его ладонь, а потом сжала их в своих и сказала:

– Ты можешь говорить.

Дрожащий вздох сорвался с его губ, и дэв тихо произнес, не поднимая головы:

– Я ненавижу тебя…

Мэл тоже вздохнула. Он допустил столько ошибок в слове «госпожа»… Но почему-то сейчас ее это не злило.

– Возможно… мне стоило быть мягче.

Каково это – «быть мягче»?

Она осторожно взяла в ладони его лицо и приподняла. В синих глазах не было злости и прежнего праведного пыла, только усталость и какая-то грусть. Безысходность. Такая ясная и чистая, что Мэл вдруг ощутила ее на себе. В себе. Своей.

Метка госпожи вспыхнула под кожей ее ладони мягким теплым светом, освещая блестящее от пота лицо дэва. Он закрыл глаза и снова вздохнул, но теперь словно бы облегченно. Его дыхание нарастало по мере пульсации в ее руке, и Мэл ощутила, как ее сердце сопряжено с этим мерным сиянием. Светлее, тускнее, снова ярче и снова тускло… Она медленно провела кончиками светящихся пальцев по его шее. Алактир вдруг издал тихий стон и распахнул глаза, будто сам был удивлен своей реакции.

«Его удовольствие – в твоих руках», – тихо сказала жрица. В ее руках. Буквально. Кара и ласка, наказание и поощрение.

– Ч-что… это… – бормотал он. – Почему…

– Тебе нравится?

– Я… м-м… Пастырь-отец, я…

Мэл подалась вперед и прильнула к его приоткрытому рту, зарываясь пальцами в волосы. Его губы были солоноватые от пота, горячие и мягкие. Податливые. Ее первый поцелуй. Она никогда не целовала мужчин, с которыми ритуально возлегала каждый месяц. Не было желания. Но сейчас… вот оно – распирает грудь, сбивает дыхание.

Мэл схватила дэва за затылок, язык сам собой протиснулся в его рот. Ее вело что-то изнутри, и это был не разум. Чувство. Чувственность. Так вот что такое чувственность! Она ощущала ее, как бегущую под кожей кровь. Только горячее крови. Волнение. Трепет. Целовать Алактира было приятно. Целовать Алактира хотелось. Им хотелось обладать.

Внезапно дэв перестал быть податливым и стал настойчивым. Его рука легла ей на спину и порывисто притянула ближе, телом к телу. Мэл протестующе замычала ему в губы – она совсем не ожидала такой напористости от этой жалкой птички. Вторая его ладонь опустилась ниже, обхватывая почти пол ее талии. Ну и ручища! Как странно ощущать себя столь маленькой…

Укол страха. Беззащитность. Малврае никогда не чувствовала себя беззащитной, разве что пред взором матриарха. Но то матриарх, а это – ее раб. Нужно показать рабу его место. Раб не должен быть настойчив. Раб должен быть покорен.

Мэл прервала поцелуй, подцепила пальцем колечко ошейника и дернула, заставляя дэва оторвать взгляд от ее губ и посмотреть в глаза.

– Не делай так, – строго сказала она, но голос почему-то звучал хрипло и неровно. – Ты не смеешь…

Он не послушался. Стоило Мэл заговорить, как дэв снова поймал губами ее губы, словно в них был источник