Пятно на репутации его светлости - Алиса Князева

А теперь я сижу в своей комнате, на столе передо мной порошки в бумажных кульках, банка с декстрином, пузырек карболки, глицерин, и я понятия не имею, с чего начинать.

— Так, — бормочу я себе под нос. — Сперва нужно приготовить связующий раствор.

Декстрин растворяется в воде. Сколько? На глаз?

Я достаю маленькую миску, которую нашла в шкафу, кажется, для умывания служит, но сойдет. Насыпаю немного, добавляю воды из кувшина. Мешаю пальцем.

Получается комок. Проклятый комок, который не желает растворяться. Я добавляю еще воды, мешаю сильнее. Теперь это жидкая субстанция с плавающими в ней твердыми частицами.

— Черт, — ругаюсь я шепотом.

И сразу же память настоящей Насти совершенно бесполезно для меня подсказывает, что нечистой силой лучше не ругаться — навлечешь беду. Лучше уж вставить крепкое словцо, но не поминать черта.

В дверь тихонько стучат. Я вздрагиваю и быстро накрываю миску полотенцем.

— Барыня, это я, — голос Меланьи.

Слава богу!

— Входи.

Она проскальзывает в комнату, как мышка, и округляет глаза, увидев мой стол.

— Вы уже начали?

— Пытаюсь, — признаюсь я. — Получается плохо. Декстрин комкуется.

Меланья подходит ближе, заглядывает в миску.

— Надо попробовать на пару, барыня. Так Иван для Сергея Дмитриевича делал. Он говорил, что в тёплом лучше расходится.

Точно. Я же сама знаю, что краски делают на водяной бане. Голова совсем не варит.

— Умница, — говорю я. — Сможешь организовать?

Меланья кивает и уходит, чтобы через некоторое время вернуться с маленькой жаровней с горячими углями — откуда-то с кухни, наверное. Ставит на нее котелок с водой, сверху прилаживает мою миску.

Я жду, пока вода нагреется, и начинаю мешать снова. Декстрин понемногу расходится, растворяется, превращаясь в мутную, чуть желтоватую жидкость, похожую на клейстер.

— Барыня, — Меланья смотрит на мои руки. — Давайте я, запачкаетесь же.

Я смотрю на свои перепачканные пальцы и усмехаюсь.

— Ничего, я осторожно.

Меланья смотрит на меня с сомнением, но спорить не решается. Занимается тем, что подготавливает постель, да убирает платье, в котором я выходила на улицу. Но поглядывает на меня, чтобы, если что, вмешаться.

Когда связующее готово, я добавляю в него немного глицерина. Затем самое интересное — пигмент.

Я разворачиваю кульку с охрой. Порошок пахнет землей: тяжело, плотно, как летняя пыль. Насыпаю немного на стеклянную пластину — ее невесть откуда притащила моя помощница, я даже не представляю, для чего эта штука вообще создана, и оглядываюсь в поисках того, чем бы растереть. Ложку попросить принести?

— Меланья, — начинаю я.

— Это тяжелая работа, — вздыхает Меланья, сразу понимая, о чем речь. — У Сергея Дмитриевича для того камень специальный есть.

— Где он?

— В мастерской, наверное.

Я смотрю на дверь. Мастерская недалеко, но в ней может быть Сергей. Или кто-то еще.

— Принеси, если сможешь незаметно? — прошу я. — И ложку, чтобы помешивать.

— Барыня, а вы потом это… Еще что-то мне нарисуете? — смущаясь, просит Меланья.

— Обязательно, — улыбаюсь я.

Она исчезает и через пару минут возвращается с тяжелым плоским камнем, похожим на небольшую плитку. На его поверхности темные разводы — следы от тертых красок.

— Спасибо, — я забираю камень и, на всякий случай протерев его, продолжаю.

Охра медленно, но верно растирается в мелкую, бархатистую пыль, смешивается с капелькой связующего, которую я добавляю, и превращается в пасту.

Я чувствую запах: землистый, но с примесью клея. Непривычно, но почему-то приятно.

В пасту я добавляю еще связующего, теперь уже больше, и каплю карболки — для сохранности. Мешаю ложкой, добиваясь однородности. Цвет получается густым, теплым, золотисто-коричневым.

— Готово, — шепчу я, разглядывая результат.

Первая краска. Моя первая краска в этом времени! Я уже предвкушаю, как буду ее использовать. Меланья тоже смотрит на неё с восхищением.

— Настоящая краска, барыня. Как у Сергея Дмитриевича в мастерской.

— Даже лучше, — говорю я, но это, конечно, хвастовство. Пока не знаю, лучше или хуже.

Я перекладываю краску в маленький глиняный горшочек, накрываю тряпицей, чтобы не сохла. Использовать придется быстро, пока не испортилась. В этом плане тюбики гораздо удобнее. Но, раз их на месте не было, наверное, их Сергей забирает в училище.

Хм, получается, Сергей у нас любитель пустить пыль в глаза. Дома использует самодельные краски, а в училище с дорогими, заграничными ходит. Впрочем, в его стиле. В нашем времени тоже таких понтовшиков полно.

— Теперь следующую, — говорю я, разворачивая кульку с индиго.

Внезапно дверь распахивается.

— Вот ты где, Милка! — голос Сергея звучит с порога, громко и пьяновато. — Что ты там в моей мастерской… лазила.

Он замирает, глядя на стол. На меня. И на Меланью, которая застыла с камнем в руках.

Глава 18

Я прикрываю Меланью собой, делая пару шагов в сторону. Но поздно. Мутные глаза Сергея фокусируются, и на его лице проступает недоумение, смешанное с раздражением. Он замечает и камень и обстановку на столе в целом.

— А это же… — начинает он, хмурясь. — Что вы тут вообще делаете?

— Мы… Сергей Дмитриевич, дело в том, что ваша матушка попросила меня вам помочь, — выпаливаю я первое, что приходит в голову, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Помочь с красками.

Сергей смотрит на меня с явным недоверием. Он щурится, и в его взгляде читается откровенное: «Что ты, женщина, мне врешь? Что ты можешь понимать в таком деле?»

— Попросила тебя? — он выделяет последнее слово, и в его интонации слышится насмешка. — Маменька? Чтобы вы, Настасья Федоровна, мне помогали? — он качает головой, будто не веря своим ушам.

— Да, она изволила просить меня, ведь я изъявила желание учиться живописи, — говорю я с непроницаемым лицом, хотя внутри всё трепещет. В таком деле надо идти до конца. Меланья за спиной тихо ахает, но я делаю вид, что не слышу. — Вот, сказала начинать с основ: узнать, как краски делаются. Вы, по мнению Константина Дмитриевича, могли бы расходовать средства экономнее. Чтобы почаще тренироваться, набить руку, можно и самодельные краски брать.

По-моему, звучит правдоподобно. Я даже сама почти верю в эту выдумку. Но Сергея мои слова не радуют: он злится, его лицо наливается краской, а на лбу вздувается тонкая жилка.

— Руку набить? На самодельных красках? — повышает он голос, размахивая руками. — Да ничего Костя не понимает! Разная краска по-разному ложится! Он все хочет меня заставить рисовать этим… — Сергей останавливается и коротко выдыхает, — не при дамах будет сказано, чем. Тьфу!

Мне становится обидно за свой труд. Нормальная краска вышла! На кисти