МУР 1951 - Сим Симович

Возле дверей операционного блока их встретил немолодой мужчина в расстегнутом парусиновом халате, из-под которого виднелся темный шерстяной свитер грубой домашней вязки. На широком рябом лице доктора читалась та особенная, железобетонная усталость, какая бывает у полевых хирургов, не спавших третьи сутки подряд.

— Товарищи с Петровки? — спросил врач хриплым, простуженным басом, разглядывая удостоверение Веры сквозь толстые стекла роговых очков. — Хирург Белозеров. Ну что я вам скажу… Зря приехали. Морозов ваш хрипит как заезженная телега. Пулю из правого подреберья мы вчера вытащили, свинец мягкий, кустарный, развернулся грибом и раскрошил два ребра. В плевре полно гноя, начался плеврит с переходом в общее заражение.

— Он в сознании, доктор? — быстро спросила Шестакова.

— Минут десять назад открыл глаза, попросил воды. Я велел сестре вколоть ему камфору с глюкозой, чтобы приподнять давление, но это ненадолго. Сердце у старика изношенное, всю войну, небось, махорку курил да суррогаты глушил. Даю вам четверть часа, не больше. Начнет задыхаться — немедленно зовите сестру. И понятых я вам нашел, вон сидят на лавке, ждут.

Хирург кивнул в сторону двух женщин в белых косынках: сухонькой санитарки лет пятидесяти и молоденькой медсестры с испуганными круглыми глазами, которая нервно комкала в пальцах марлевую салфетку.

Палата номер четыре оказалась крошечным полуподвальным закутком с одним узким окном под самым потолком, выходившим на больничный хоздвор. Стены, выкрашенные ядовито-синей масляной краской, лоснились от сырости, а чугунный радиатор у двери еле теплился, распространяя вокруг себя запах пригоревшей пыли.

На высокой железной койке лежал Самоварыч.

От вчерашнего ушлого деда, ловко прятавшего под верстаком нарезные заготовки и огрызавшегося на сыщиков, почти ничего не осталось. Тело под серым одеялом казалось плоским, словно из старика вынули все кости, а лицо приобрело страшный, восковой оттенок с синеватым отливом вокруг ввалившихся глазниц. Заострившийся нос хищно торчал кверху, сухие губы запеклись черной коркой, а дыхание вырывалось из груди с влажным свистом и клокотанием.

Вера решительно придвинула шаткий табурет к изголовью, опустила на колени раскрытую картонную папку и положила поверх бланка протокола эбонитовую ручку с открытым пером. Санитарка и медсестра неслышно встали у стены, переглядываясь с неловким благоговением перед форменной одеждой.

— Гражданин Морозов, — негромко, но очень отчетливо произнесла следовательница, наклоняясь к больному. — Вы меня слышите? Это следователь прокуратуры Шестакова. Мы пришли зафиксировать ваши показания.

Веки старика дрогнули. Он с трудом, словно преодолевая сопротивление налипшей смолы, приоткрыл мутные желтоватые глаза. Взгляд оружейника скользнул по строгому лицу девушки, мазнул по потолку и намертво вперился в стоявшего рядом Алексея, который молча привалился плечом к косяку.

— Ты… — вытолкнул Самоварыч вместе с сухим кашлем, от которого все его тело болезненно дернулось. — Опер… с отметиной. Не сдох, значит.

— Как видишь, Тимофей Ильич, топчу землю, — спокойно ответил Платонов, сделав шаг к кровати. — А вот ты, я погляжу, совсем расклеился. Вчера пободрее был, железом в нас кидался.

Старик слабо оскалился, обнажив темные пеньки зубов:

— Зубы мне… не заговаривай. Знаю я вас, волчье племя. В петлю меня тащите. На лесоповал… в Нарым. Не выйдет, начальник. Доктор сказал — к вечеру… откинусь. Отпели соловьи.

— Никто тебя в петлю не тащит, дед, — Алексей наклонился ближе, положив тяжелую ладонь на холодную никелированную дужку кровати. — С тобой Горбатый рассчитался раньше, чем мы протокол завели. Ты ведь верил ему, старому вору? Думал, придут верные люди, отвезут на фальшивую хату в Малаховку, дадут денег на дорогу до Тулы? А они приехали с двумя немецкими автоматами и полоснули по окнам веером. Помнишь, как стекла звенели? Они тебя списать решили, Морозов. В расход пустить, как отработанную гильзу, чтобы ты лишнего не сболтнул.

Самоварыч судорожно сглотнул, в его иссохшем горле снова заклокотала мокрота.

— Брешешь… — просипел он, но в мутных зрачках мелькнуло темное, мучительное сомнение.

— Если бы этот лейтенант не выдернул тебя за воротник из-под наковальни, — звонко и безжалостно вмешалась Вера, указав кончиком пера на Платонова, — ваши подельники перерезали бы вам горло прямо на полу мастерской. И Петьку, сироту безвинного, там же положили бы в лужу крови. Парнишка сидел под навесом, плакал от ужаса, а бандиты лупили по нему из карабина. Вы этого для мальчишки хотели, Тимофей Ильич? Вы ради такой бандитской ласки ему свисток на шею вешали?

Имя пацана подействовало сильнее всяких угроз. Старик замер, пальцы его, сухие и узловатые, как куриные лапы, судорожно вцепились в байковый край одеяла. На впалых щеках проступили лихорадочные багровые пятна.

— Петька… живой? — хрипнул оружейник, глядя прямо в глаза Алексею.

— Живой. Сидит в дежурной части на Петровке, чай пьет с сухарями, — ровно ответил опер. — Ни единой царапины на пацане нет, я его лично под шинелью вытащил. Но если банда уйдет из города, они вернутся за ним. Горбатый свидетелей не оставляет, ты это сам прекрасно знаешь. Хочешь парню жизнь спасти — говори, кто навел на полуторку с кассой. Откуда они маршрут знали?

Самоварыч зажмурился, и по его морщинистому серому виску покатилась крупная мутная капля пота. В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как за тонкой перегородкой капает вода из неисправного крана. Медсестра испуганно затаила дыхание, а Вера занесла перо над чистой графой бланка.

— Не урка это… — наконец выдавил старик, тяжело разлепив запекшиеся губы. Голос его сделался совсем глухим, срывающимся на свистящий шепот. — С завода наводка шла… Чистый человек, номенклатурный.

— Фамилия? — быстро спросила следовательница.

— Фамилию не поминал… Звать Аркадием. Мы с ним… в сорок шестом под Котласом на пересылке чалились. Он там по лагерной бухгалтерии шуршал, бумажки вертухаям выправлял, за то и выжил. А как освободился по зачету — в Москву подался, на обувную фабрику «Красный богатырь».

Платонов переглянулся с Верой. Перо девушки летало по бумаге с сухим, мерным стрекотом, выводя четкие, не знающие помарок буквы.

— Как выглядит этот Аркадий? Должность какая? — нажал Алексей, чувствуя, как уходит драгоценное время.

— Хромой он… на правую ногу сильно припадает, колено у него перебито еще с финской. Ходит с палкой дорогой, бук светлый, набалдашник латунный… шапку носит каракулевую, серенькую такую, пирожком. В плановом отделе завода сидит, заместителем начальника. Он Горбатому графики получки передал через связного на