Последний - Виктор Стягъ

системный сбой. Вяземские воровали металл у другого Великого Рода, нарушали имперский закон и баланс сил. Черная книга Селивана была прямым доказательством их преступления. Если эта информация попадет к Оболенским или имперским дознавателям, Род Вяземских понесет колоссальные убытки, а их приказчиков просто казнят. Вот почему они так яростно убирали всех свидетелей.

Я посмотрел на Мирона:

— Где сейчас этот Селиван? — спросил я. — Он жив?

Мирон затравленно кивнул:

— Жив. Он прячется на самой окраине, в заброшенной бондарной мастерской у старого соляного склада. В заброшенной бондарной кругом валяются гнилые обручи да сосновые клепки — укрытие идеальное. Там Селиван и засел: выжидает, пока на реке утихнет суета, чтобы дать дёру на юг вместе с книгой. Единственный человек, кто способен отмыть нас от обвинений и сдернуть с петли.

Дорогу к мастерской я запомнил. Селиван оставался единственной зацепкой, и хотя весь расклад усложнился, впереди появился четкий ориентир.

Я встал, поправил порты и привычно проверил пальцами холодный набалдашник ножа в кармане:

— Придет Дашка — сразу уводи ее в сарай, возле которого тебя скрутили. Меняем лежку.

Главное — опередить костоломов Вяземских, пока те не сели писарю на хвост.

Глава 13. Свидетель

Ночь была темной, сырой. Плотная морось оседала на тесовых крышах пакгаузов, стекала по известняку стен грязными ручьями. Я шел по самой окраине, жался к деревянным заборам. Новые порты из серого сукна слегка шуршали при каждом движении, но шаг мой оставался мягким. Около соляных амбаров воняло мокрой речной гнилью, селедкой и печным угаром. Порт казался мертвым, но это была ловушка.

Я знал: в портовых переулках вовсю рыщут дозоры Вяземских. После вчерашней драки у тесового пакгауза они согнали сюда всех своих уличных бойцов. Они перекрыли главные перекрестки, караулили каждого бродягу. На улицах то и дело мелькали огоньки фонарей, слышался тяжелый топот сапог со стальными подковами. Я обходил их посты по широкой дуге. Прижимался к стенам, замирал, когда желтый луч скользил по земле возле моих ног. На всю эту ходьбу уходила простая мышечная сила. Мой внутренний датчик показывал нулевой расход пиковой энергии, бедра работали экономно.

Я шел аккуратно. Прикидывал в голове, где сейчас находятся патрули, держал безопасную дистанцию. Из тумана доносился хриплый говор. Дозорные мерзли на сыром ветру, злились и материли эту ночную смену последними словами. Из-за их ленивого лая я легко различал каждое слово. Патрули стягивали кольцо вокруг пакгаузов.

Бочарня притулилась на самом краю берега, прямо у обрыва. Тесовая кровля давно просела, бревенчатые стены перекосились и густо покрылись мокрым зеленым мхом. На земле вокруг валялись груды гнилых обручей да сосновые клепки. От них тяжело воняло прелым дубом и старым столярным клеем.

Я нащупал узкую щель в боку постройки и скользнул внутрь. Тут стояла глухая темень. Пришлось напрячь зрение, чтобы хоть немного разобрать в серой дымке очертания хлама.

Всю мастерскую забивали штабеля сырых досок и бочковых заготовок. Под ногами заскрипела старая стружка и сухие опилки. Пахло вековой пылью, плесенью, прелым деревом. Я замер у самого порога и затаил дыхание. Где-то в глубине, за горой старых бочек, кто-то завозился. Тихо зашуршало, а потом донесся свистящий хрип: там судорожно ловили воздух ртом.

Помещение казалось огромным склепом. С потолка свисала паутина, а в углах лежали груды сломанного бондарного инструмента. Я медленно двигался по узкому проходу между деревянными щитами. Каждый мой шаг был плавным и бесшумным. Я не задевал стружку, не шумел. Я прощупывал взглядом каждый темный угол мастерской.

Мой внутренний прицел сразу выдал физиологические параметры цели. Сердце неизвестного билось в бешеном ритме: не меньше ста двадцати ударов в минуту. Он дышал поверхностно и часто, у него дрожали конечности. Это была чистая паника. Человек затаился в узком пространстве между досками, сжимал в руках какую-то тяжелую деревянную плаху с металлическим набалдашником.

Я обогнул высокий штабель и остановился в трех шагах от укрытия. За сосновыми досками, сжавшись в комок, сидел худой молодой парень. Это и был Селиван, младший писарь Вяземских. На нем был засаленный суконный кафтан, воротник рубахи оторван, а лицо покрыли пятна копоти. Он выглядел жалко. Его лоб блестел от холодного пота. Он обеими руками сжимал тяжелый деревянный колун, его пальцы побелели от напряжения. Мужик трясся так, что доски за его спиной мелко стучали друг о друга.

Когда я сделал еще один шаг, парень вскинул колун над головой. Его зубы стучали от холода и страха. Десятник Савелий хотел получить книгу любой ценой, и этот парень знал об этом. Его загнали в угол. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном.

— Назад! — хрипло закричал он, но голос сорвался на писк. — Не подходи! Я расшибу тебе голову! Знаю, кто тебя прислал! Савелий не получит книгу!

Я не стал выхватывать нож и даже не поднял руки для защиты. В моем плане не было места насилию. Насилие в этой ситуации являлось неэффективным инструментом. Если я сломаю ему пальцы или запугаю до полусмерти, я получу испуганного, ненадежного союзника. В самый важный момент он предаст меня или сбежит при первой же возможности. Мне нужен был человек, который пойдет за мной добровольно. Мне нужно было его доверие.

Я заговорил спокойно.

— Меня прислал не Савелий. Я пришел от Мирона.

Селиван замер. Его руки с колуном медленно пошли вниз, но он по-прежнему дико озирался по сторонам, ловил каждый мой вздох.

Он переспросил меня и с трудом сглотнул слюну.

— От Мирона? Врешь. Мирона стражники Вяземских еще три дня назад на площади батогами забили. Он мертв.

— Он жив, — ответил я. — Я вытащил его с пирса и подлечил. Сейчас он прячется в безопасном месте. Но без твоей книги нам всем не выжить. Вяземские перекрыли порт и ищут нас по всем углам. Нас сдадут свои же за пару медяков.

Селиван хмуро посмотрел на меня. В его глазах боролись страх и слабая надежда. Я впервые так близко наблюдал за проявлением человеческих эмоций. Я раньше не наблюдал в упор, как в человеке вперемешку бьются страх и надежда. На планетоиде за такой сбой — дрогнувшие губы, мокрый взгляд — сразу вычеркивали из очереди за пайком. Эмоция считалась браком, а брак там не кормили. А в этом гнилом мире надежда, оказывается, ценится получше любого серебра. На ней можно было строить расчет. Я видел, как его дыхание постепенно выравнивается, а сердцебиение опускается до ста ударов в минуту.

Я посмотрел на его руки. Пальцы ходили ходуном, плечи мелко подрагивали. Любой