Последний - Виктор Стягъ

подняв тучу пыли. Температура тела стремительно покатилась вниз, упала ниже тридцати четырех градусов, меня затрясло от ледяного внутреннего холода. Мышцы полностью отказались слушать любые команды, застыли неподвижно. Зрение по краям стянулось в темную туннельную пелену, оставив лишь крошечный кружок света. Из-за ушиба ребер грудь сдавило дикой болью, дыхание шло со свистом и хрипом, каждый вдох давался с огромным трудом. Тридцать секунд полной, абсолютной беспомощности. Я сидел, прижался спиной к бревенчатому столбу, и медленно отсчитывал удары сердца. Мирон, Дашка и Селиван замерли в углах сарая, испуганно смотрели на меня и на три мертвых тела в соломе, из которых медленно вытекала темная венозная кровь.

Селиван сидел, вжавшись в угол, и на меня не смотрел — смотрел в пол, туда, где из горла третьего ещё тянулась тёмная нитка; Дашка не подошла ко мне с подорожником, как подошла бы всегда, а замерла у печурки, и мокрый лист так и остался у неё в пальцах; Мирон втянул воздух носом, тихо, чтобы не слышно было, и выдохнул в ладони.

Только на тридцатой секунде жесткий откат наконец отпустил, так что чувствительность медленно вернулась в застывшие пальцы. Я превозмог тупую резь в левом боку и медленно поднялся во весь рост; при этом каждое движение отдавалось острой болью в грудине, но я полностью контролировал свое тело. Левую раненую руку пришлось прижать к животу, чтобы поберечь порез и сохранить тепло, пока холодный воздух сарая обжигал легкие.

Я наклонился над тем, что держал щит. Из рваной раны на шее кровь ещё тянулась на земляной пол и впитывалась в суглинок тёмным пятном; я перевернул его маску изнанкой к свету — на серой коже стояло клеймо, но не колос Вяземских, а два перекрещённых стилета, и больше ни герба, ни имени. Я не стал терять время: коленом толкнул ларец Селивану под руку и кивнул на пролом в задней стене — уходить через него, обратно в туман, не через дверь, и не медлить.

Глава 16. Зачистка

Тот, у кого была перебита бедренная артерия, всё ещё шуршал в окровавленной соломе — пальцы судорожно скребли по суглинку, пытаясь подгрести упущенный стилет. Глаза мутнели, из пробитого горла со свистом вылетал рваный хрип, но мышцы вопреки всему дорабатывали последнюю судорогу.

Ждать финального выпада я не стал.

Короткий двухсекундный импульс — и бёдра сами вытолкнули тело к полу без единого лишнего шороха. Я опустился на колено, прижал его подрагивающее запястье к земле и привычным движением всадил лезвие под левую ключицу, в дугу аорты. И сразу выключил пик.

Тяжёлой волны отката, которой я ждал, на этот раз не последовало; вместо привычного оцепенения и падения температуры в затылке лишь качнулось сухое, нежаркое тепло.

Нейронная система адаптировалась к регулярным стрессовым нагрузкам. Теперь я мог дозировать синаптические импульсы, разбивая непрерывный двенадцатисекундный предел на короткие функциональные отрезки. Второй импульс четыре секунды: быстрый шаг к пролому в задней бревенчатой стене, контроль слепого сектора за сараем и плавный разворот к упавшим воротным доскам. Периметр оставался чистым, повторной группы перехвата в тумане не просматривалось. Третий импульс две секунды: возврат к железной печурке, фиксация пространственного положения Селивана, Дашки и Мирона. Полный выход из ускорения. В сумме на эти три последовательных маневра ушло ровно восемь секунд работы на предельном пике. Суммарный расход ресурсов составил триста сорок килокалорий. Сердце сделало десяток редких, тяжелых ударов и плавно вернулось к нормальным шестидесяти пяти в минуту. Метаболического коллапса не произошло: дозируя импульсную нагрузку и делая микропаузы для сброса молочной кислоты из мышечных волокон, я полностью сохранил работоспособность и ясность восприятия.

Лезвие я вытер о суконный рукав мертвеца.

На планетоиде прекращение чужой жизни оставалось сугубо технической задачей: автоматика вымывала биомассу из камеры и освобождала жилой бокс под следующий юнит. Здесь же, на грязной мостовой, лишение жизни стало обычным рабочим инструментом. Без него заблокировать внешний напор и удержать людей было просто нечем.

Никакого эмоционального сбоя не случилось — только трезвый учёт рисков и затрат.

Это необходимо. Записано.

Боль под левыми рёбрами от удара щитом понемногу оседала. Организм включил внутреннюю перестройку — микроразрывы межрёберных мышц стягивались, а капилляры восстанавливались вдвое быстрее обычного: местная среда вынуждала тело разгонять регенерацию, чтобы уцелеть при постоянных повреждениях.

Порез на левом предплечье под конопляной холстиной тоже больше не сочил венозную кровь рана затягивалась плотным сухим рубцом. Для поддержания этого клеточного ремонта организму требовался плотный поток белка, но сам процесс регенерации уже не сбивал общую координацию. Я опустился на корточки рядом с первым нападавшим тем, что лежал у самого входа с перебитым шейным позвонком, и начал последовательный досмотр. Осмотр тел не потребовал расходов гликогена: движения оставались медленными, экономичными. На ноги первого нападавшего были обуты тяжелые кожаные сапоги с двойной подошвой, подбитой железными плоскими гвоздями. Такая обувь предназначалась для частых маршей по мокрой брусчатке и не скользила на глине. Под серым кафтаном из плотной шерсти у него имелся стеганый поддоспешник, набитый конским волосом. Из оружия при нем имелся лишь короткий узкий стилет из дешевого кричного железа оружие скрытого ношения, непригодное для затяжного боя против бронированного противника. Второй нападавший, у которого стилет пробил основание черепа, был снаряжен аналогично.

В его карманах обнаружился лишь огарок сальной свечи, кресало да кусок сухого трута в берестяной коробочке. Главный интерес представлял третий старший группы, управлявшийся с тяжелым щитом. На поясе старшего висел длинный нож из высокоуглеродистой стали. Я вытащил его из кожаного чехла и поднес к тусклому свету печурки. В отличие от сырого железа, из которого местные кузнецы ковали уличные тесаки, этот клинок имел ровную темно-серую поверхность с высоким содержанием углерода не менее шести десятых процента. Заточка оставалась бритвенной, а сама сталь прошла качественную кузнечную закалку без внутренних микротрещин и пор. Ножны сшили из плотной сыромятной кожи и скрепили у устья массивной латунной заклепкой с характерным техническим блеском. Отличный инструмент с высокой износостойкостью. Я забрал нож и перевесил ножны на свой пояс, сняв старый кустарный клинок и отдав его Мирону. Помимо ножа, в снаряжении погибшего обнаружился добротный суконный плащ с вощеной льняной подкладкой, отлично защищавшей от сырости и холодного ветра.

В кожаном кошеле у него на ремне звякнули деньги — восемь серебряных гривен и четырнадцать медных полушек с клеймом гильдии. В кармане кафтана отыскался свёрток из промасленной мешковины: три куска вяленого мяса и толстый ломоть соляного шпика, пропитанного крупной солью.

Около тысячи