Последний - Виктор Стягъ

Выход из пикового режима. Пауза за деревянной лестницей на второй этаж.

Суммарный расход энергии составил около трёхсот килокалорий. Дыхание шло ровно, четыре шага на вдох, зрение сохраняло полную чёткость без туннельных ограничений.

Третий импульс — четыре секунды.

Я взлетел по крутым деревянным ступеням, снёс кованую задвижку на двери второго этажа и ушёл перекатом по дощатому полу. Два стальных арбалетных болта с грохотом вонзились в дверной косяк над моей головой, подняв тучу сухих сосновых щепок. Третий ликвидатор пытался перезарядить тяжелый самострел, но мой нож пробил его грудную клетку раньше, чем тетива натянулась на зацеп. Четвёртого я встретил жестким захватом за воротник кафтана, вывернул ему руку и вогнал его же собственный стилет ему под подбородок.

Выход из пикового режима. Пауза у дубового письменного стола.

В комнате оставался лишь сам старший управляющий — грузный мужчина в синем суконном кафтане с серебряным шитьём. Его лицо пошло серыми пятнами, пальцы судорожно цеплялись за края резного кресла, а дыхание вырывалось из горла частым, свистящим хрипом.

Он понял, что остался один. Его штанина потемнела, а возле ноги быстро увеличивалась лужа, но пальцы правой руки внезапно рванули из-за пазухи массивный медальон на толстом кожаном шнурке.

Четвёртый импульс — три секунды.

Я рванулся к нему через стол, но управляющий успел сжать амулет в кулаке. Металл медальона тускло вспыхнул синевато-фиолетовым светом. Воздух в кабинете мгновенно пропитался едким запахом озона и горячей серы. Чужое магическое поле высокой плотности сфокусировалось и разрядилось прямой электрической дугой мне в левое плечо.

Ткань суконной куртки обуглилась за долю секунды. Высокочастотный импульс пробил кожу и ударил прямо по нервным узлам предплечья.

И тут же затылок прожгло дикой, ослепляющей фантомной болью.

Это был аварийный нейронный отклик моего организма на чужеродное магическое воздействие. Мозг моментально вытащил из архивных секторов памяти идентичный паттерн: процедура глубокого сканирования в ледяной камере планетоида-тюрьмы, когда стальные электроды допросной системы пробивали кость черепа и выжигали синапсы.

Ровно пять секунд непрерывной, белой адской боли. Спину свело жестким спазмом, во рту проступил стойкий медный вкус крови, а перед глазами вспыхнула сплошная багровая пелена.

Я не закричал. Зубы сжались с таким треском, что эмаль на резцах едва не лопнула. Я полностью заблокировал этот фантомный сигнал, переведя боль в категорию обычных входящих помех, и продолжил движение.

Мой стальной нож прошёл сквозь ладонь управляющего, разорвал кожаный шнурок амулета и глубоко вошёл ему в горло. Синеватое свечение медальона моментально потухло, упав на доски пола холодным куском потемневшей бронзы.

Приказчик тяжело повалился набок, сшибив письменный прибор и глиняную чернильницу.

Все. Полный выход из ускорения.

Суммарный бюджет дроблёного пика за бой дотянулся до четырнадцати секунд. Общий расход ресурсов составил пятьсот восемьдесят килокалорий. Фантомная боль полностью улетучилась на шестой секунде, оставив лишь реальный физический ожог на левом плече — круглую обугленную рану размером с монету, от которой шёл запах мёртвой кожи.

Метаболического коллапса не произошло. Благодаря микропаузам и сбросу молочной кислоты между импульсами тело удержало баланс. Я стоял на ногах ровно, мышцы не дрожали, зрение оставалось чётким.

Под дубовым столом в углу кабинета замерли два младших писаря. Они сжались в комок, закрыли головы руками и тихо выли от ужаса. Из их разбитых губ вылетали бессвязные мольбы о пощаде.

Я не стал их трогать. Эти люди не носили оружия, не участвовали в ликвидационной операции и являлись простым обслуживающим персоналом конторы.

Я спокойно подошёл к столу, забрал главную приказную тетрадь Вяземских по этому сектору и небольшой кожаный кошель с текущей кассой — там звякнуло около тридцати серебряных монет.

Потом повернулся к сжавшимся под столом писарям. Мой голос звучал ровно и сухо:

— Передайте Борису Вяземскому, что узел ликвидации закрыт. Если он пришлёт новых людей — я уничтожу следующий лабаз. А потом и источник угроз. Рабочих и писарей я не трогаю, пока они не берут в руки сталь.

Я развернулся и спокойно вышел из кабинета, спустился по деревянной лестнице и шагнул через разбитые ворота во внутренний двор.

Дворовые сторожа всё ещё лежали без сознания у дубовых клепок. Ни один из грузчиков или прохожих на набережной не пострадал. Я растворился в сером речном тумане за тридцать секунд до того, как в конторе поднялась первая паника.

Я вернулся на заводскую сушильню уже в темноте.

Дашка быстро промыла мой ожог на плече крепким спиртовым отваром коры козьей ивы и залепила рану свежей болотной жижей. Кожа вокруг ожога побелела, но ускоренная регенерация уже тянула новый эпителий по краю обугленного кружка. Забранную в конторе приказную книгу я бросил прямо в печь — сухие листы и кожаный переплёт сгорели за пару минут, навсегда уничтожив локальную базу данных Вяземских по нашему поиску.

К причалам я спустился перед рассветом.

Возле рыбных рядов двое водовозов вколачивали втулку в дубовую бочку. Один сердито доказывал прохожему, что неизвестный чужак зашёл во флигель Вяземских, перебил охрану и свободно ушёл в туман. Второй сплёвывал под ноги и матерился, но слушал не перебивая. Я прошёл мимо, не снижая шага. Ищейки Бориса в наш сектор больше не сунутся — бояться невидимого врага здесь учатся быстро.

В кармане ладонь сжала прохладную сталь ножа. Я свернул в заулки и пошёл обратно к сушильне, отсчитывая шаги по серым булыжникам.

Глава 18. Рождение репутации

Народ у хлебных амбаров с утра сбился в плотные кучи.

Я сгрузил две медные полушки на дощатый лоток, пока торговец отмеривал бобы в мой кулёк, а за спиной двое мешочников у телеги яростно лаялись про ночное побоище. Воняло от них кислой сивухой, мокрой овечьей шерстью и кузнечной гарью.

— Семнадцать человек наглухо! — орал усатый грузчик, затягивая ремень. — Семнадцать выученных бойцов! Сам управляющий из центра приехал с оберегом. А этот вошёл, арбалетные болты рукой отбил, а приказчика с одного маха сложил!

— Не из центра он, — упирался второй, утирая засаленный локоть. — Слыхать было, из старых штреков вылез, с северных рудников. Парень с пирса божился: кожа белая, а взгляд такой, будто сквозь тебя в стену смотрит и не мигает. И стрелы от его сукна пластинами отлетают!

У чайной будки портовый стражник в драном кафтане вполголоса гудел рыботорговцу, постоянно оглядывая проулок:

— Савелий на рассвете сам во флигель входил. Вышел белый ровно холст. Ворота с петлями вывернуты, четыре костолома пластом, а тетрадь в печи до углей сгорела.

И ни