Последний - Виктор Стягъ

по крови и вернул мышцам тепло, а порты тем временем подсохли у печи, и я сидел и слушал, как шипит на них остаток влаги, и думал, что делать дальше. Воевать со всей городской стражей из-за Мирона — значит сжечь пик за минуту и лечь среди этих дубовых столов, а толку ноль: их больше, и за каждым углом ещё. Значит, сначала закон. Не проездной лист, который я просил для себя в прошлый раз, — пустая строка без печати, которую мне и не думали выписывать; теперь бумага другая, про чужой долг и про расчёт, который Мирон честно отстоял на причале, и если в их реестре есть хоть одна щель, куда влезает отработанный долг, я обязан нащупать её пальцами, прежде чем полезу ломать всё руками. Дорога до приказной палаты заняла минут сорок, и я остановился перед высоким бревенчатым зданием под железной кровлей — ступени у крыльца были вытерты до блеска чужими подошвами, а над дверью скрипела на ветру вывеска с весами.

В купеческом посаде жизнь шла по другим законам, портовой гнили и убогих лачуг из дырявого теса здесь не водилось. Дома стояли крепкие, из белого камня, по улицам катились кареты с лакированными бортами, а чистые господа в тёплых кафтанах лениво переговаривались на порогах своих магазинов. На меня они не обращали внимания. Бродяга в дешёвом сукне для них был просто пустым местом. У крыльца приказной избы толпился хмурый народ в серых дешёвых армяках. На лицах мужиков застыло унылое, привычное терпение. Писаря в канцелярии работали через силу, часами мурыжили просителей ради копеечной взятки, а бедные люди молча мёрзли под холодным осенним ветром. В воздухе висел тяжёлый запах сургуча, прокисших помоев, сырой кожи и дешёвых чернил. Я обошёл толпу у порога и вошёл внутрь бревенчатого здания. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за моей спиной. Поверхность дерева была неровной, на ней виднелись глубокие трещины и следы старой краски. Внутри приказной избы было душно, темно и пахло залежалой кожей.

Я прошёл по тёмному коридору и вошёл в главный зал приказной палаты. Помещение разделял высокий деревянный барьер, и зал читался с порога без всякого прицела: четверо чиновников за длинным столом, пальцы в чернилах, у дверей двое рослых с дубинами, густо подбитыми стальными гвоздями, — те стояли неподвижно, но мышцы у них были натянуты, и пальцы уже лежали на рукоятях. А на зелёном сукне стола лежала бронзовая пластина с клеймом колоса — амулет Вяземских, защита от чужого гипноза и ядов; он тускло светился синеватым и гудел на частоте около тридцати герц, и затылок сразу отозвался на это поле нудной ноющей болью, но я сжал зубы и сдержал спазм, списав его в фоновый шум, как уже умел. Тело держалось вполсилы, без пика: живот пустой, ноги после болота ещё гудели, и я стоял так, чтобы в любой момент уйти, не потратив ни калории зря, прикидывая расстояние до дверей и тяжёлых ставней на окнах — если начнётся бой, на этих двоих у двери уйдёт секунд восемь, не больше. Крушить приказную палату я не собирался: слишком много сил уйдёт впустую.

Я просто сделал шаг к конторке дьяка.

— Я по делу Мирона Краева. Приказной Савелий записал его в беглые холопы Вяземских. Но Мирон свой долг на причале отработал полностью, расчёт закрыт.

Дьяк не спеша оторвался от бумаг. На его круглом жирном лице застыла сонная, сытая скука. Он неторопливо поправил серебряный перстень на мизинце, макнул перо в чернильницу и выжидательно уставился на меня.

— Имя? — дьяк спросил сухим, скрипучим тоном. — Из каких Родов будешь?

— Никаких, — ответил я. — Мой статус автономен.

Писарь пренебрежительно фыркнул, отложил перо.

— Голь безродная. Твой трёп в этих стенах ничего не стоит. Раз Вяземские требуют кабального обратно, значица, так тому и быть, закон за ними. У них есть бумага с родовой печатью, а у тебя один только пустой звон. Проваливай.

Я молча смотрел на его сытую жирную рожу и на стол перед ним — лист, бронзовую печать, плошку с огнём, — и спорить мне было не с кем и не о чём: у их порядка на входе стояла родовая печать, а у меня на запястье не стояло ничего, и моё слово без печати этот порядок просто не принимал, выкидывал как брак, не глядя. Дьяк тем временем придвинул к себе лист, поднёс над плошкой с огнём палочку сургуча, дал смоле стечь багровой каплей на бумагу и вдавил в неё бронзовую печать с колосом Вяземских; я смотрел, как капля ещё дымится и остаётся мягкой под металлом, и вот он весь их порядок в одном движении — пока смола тёплая, лист можно смять и переписать, а как застынет, он станет тем, что здесь зовут законом, и никакие мои слова эту корку уже не разогреют, потому что греть тут некому и незачем.

Дьяк равнодушно сдвинул лист на край прилавка и больше на меня не глядел.

— Всё, разговор окончен. Мирон теперь беглый должник. Завтра стражники выволокут его из твоей конуры, а тебя самого вздёрнут на площади за укрывательство чужого добра. Убирайся, пока я стражников не кликнул.

Из тени у дверей шагнул детина — в рост с притолоку, в плечах шире меня на две ладони, — и с сухим треском перехватил ясеневую дубину обеими руками, задышал тяжело, с присвистом, и уставился на меня в ожидании команды. Я глянул на дубину, на его стойку, на узкий проход между столами и сразу сложил расклад: прямой бой здесь — это пик, которого у меня сейчас нет, живот пустой, порез на руке горит, гликогена хватит секунд на восемь, а дальше — пол, и Мирона утащат раньше, чем я смогу встать. Так что я молча развернулся и пошёл к выходу, и сзади коротко, сыто хмыкнули в два голоса, но я уже не слушал — толкнул дверь плечом и вышел на деревянное крыльцо, и сырой ветер с реки сразу забрался под воротник. Я постоял пару секунд на скрипучем настиле и дослушал, как за спиной стих смех.

Через магистрат этот вопрос не закрыть — клейма у меня нет, а без клейма здесь со мной не разговаривают, только гнать; значит, следующий ход я делаю в обход магистрата, и думать об этом буду уже на ходу, а не стоя на ветру. Я спустился с крыльца, плотнее запахнул куртку и прижал раненую руку к груди, чтобы не тревожить порез, пошёл вдоль набережной, а