"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Ничего.

И сама потянулась обратно.

Второй раз был длиннее.

У неё были холодные пальцы — она их сунула мне за воротник, и я дёрнулся, и она засмеялась мне в губы, и я почувствовал этот смех кожей. Потом она перестала смеяться.

Я стоял на берегу мутной речки в первом часу ночи второго мая тысяча девятьсот восемьдесят второго года, целовал Людку Тихонову и был счастлив так, как не был, наверное, ни в одной из своих жизней.

Молодое тело реагировало на всё это быстро, однозначно и без всякого моего участия. Я порадовался, что темно, что мы стоим, и что пиджак уже валяется на земле и поднимать его в ближайшие полчаса точно не придётся.

Она отстранилась опять и уткнулась мне лбом в плечо.

— Мамка убьёт, — сообщила она куда-то в рубашку.

— За что?

— За всё.

— Логично, — сказал я.

Она прыснула.

Потом мы сели на мостки — на сухую часть, у самого берега, — и она привалилась ко мне под руку, и я её обнял.

Вода шла у нас под ногами, тяжёлая и чёрная. Один раз что-то плеснуло совсем близко — то ли рыба, то ли ондатра.

Ей было холодно, я чувствовал. Она бы ни за что не сказала, и поэтому я снял с земли пиджак, отряхнул его и накинул ей на плечи обратно, и она молча в него завернулась.

— Петь.

— М.

— А ты чего сегодня Витьку ударил?

Я вздохнул.

— Дурак потому что.

— Кто, он или ты?

— Оба.

Она фыркнула мне в плечо.

— Он на меня не смотрел никогда. — Она поёрзала. — Ты не думай. Он на Райку смотрит. Он на неё третий год смотрит, а она в Красноярске и приезжает три раза в год.

Вот это была новость.

Точнее — вот это было то, чего я не знал ни в той жизни, ни в этой. Витька, значит, не из-за Людки заводился.

— Понятно.

— Что понятно?

— Ничего. Спи давай.

— Я не сплю!

— А похоже.

Она пихнула меня локтем, и мы посидели молча.

Где-то далеко, на том берегу, крикнула какая-то птица — противно, скрипуче.

— Коростель, — сказала Людка.

— Рано ему.

— Значит, не коростель.

Помолчали ещё.

— Люда. — Я потянулся за папиросой и передумал. — Ты про курсы серьёзно?

Она подняла голову.

— Серьёзно.

— Точно поедешь?

— Не знаю. — Она опять опустила голову мне на плечо. — Мамка ругается. Говорит, три месяца в районе, а тут все девки замуж повыходят, и останусь я одна как дура.

— А сама что думаешь?

Она долго молчала.

— Я думаю, что боюсь, — призналась она наконец. — Там же общежитие. И я никого не знаю. И вдруг я не сдам.

— Сдашь.

— Ты откуда знаешь?

Я знал.

В том-то и штука, что я знал: она поедет и сдаст, и вернётся в сентябре товароведом, и будет потом всю жизнь работать в этом сельпо, а потом в магазине, который сделают из сельпо, и в двухтысячных у неё будет свой ларёк на трассе. Она мне однажды продала сигареты в этом ларьке, году, наверное, в две тысячи пятом. Полная тётка с усталым лицом, посмотрела на меня и не узнала.

А я узнал. И ничего не сказал, взял сигареты и ушёл.

— Знаю, и всё. — Я подтолкнул её плечом. — Ты умная. Умные сдают.

Людка помолчала.

— Ты странно говоришь. — Она нахмурилась. — Как будто ты старый.

Я чуть не подавился.

— Это чем же?

— Ну вот так. — Она села прямо и посмотрела на меня. — Все парни говорят «да ладно, чё ты», а ты говоришь «ты умная, сдашь». Так учителя говорят. Или отцы.

— Может, я в душе учитель.

— Ты в душе жулик, — постановила Людка. — Ты у Кочергина запчасти выманил, которых нету.

Я захохотал так, что спугнул кого-то в кустах.

Обратно шли в третьем часу.

Село спало. У Мещеряковых горело в окне — они всегда сидели до утра, старик со старухой, и никто не знал, чем они там занимаются, — а больше нигде ни огонька.

Тихо было так, что слышно было, как в чьём-то дворе жуёт корова. Ровно, задумчиво. И у кого-то за огородами скрипел журавль колодца, хотя кому там понадобилась вода в третьем часу — непонятно.

— Люд, — сказал я. — А ты хоть спишь когда-нибудь?

— Мне к восьми.

— А встаёшь во сколько?

— В полседьмого. — Она зевнула в кулак. — А чего?

— Да ничего. Просто ты завтра будешь злая.

— Я никогда не злая.

— Все так говорят.

Мы дошли до её дома — Тихоновы жили на этой же улице, ближе к магазину, — и остановились у калитки.

Калитка была хорошая, кстати. Крепкая, на нормальных петлях, с деревянной вертушкой вместо щеколды. Я на неё посмотрел и подумал, что отец у неё,