"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

И меня накрыло такой тоской, какой я совершенно не ожидал.

Я ведь не её спас и не себя. Я вычеркнул тридцать лет, которые ещё не случились, и теперь у неё будет какая-то другая жизнь, а какая — я не знаю. Может, лучше. Может, хуже.

И сына не будет.

Того самого, который родился бы в декабре. Который потом уехал в Красноярск и звонил на праздники, и последний раз мы с ним говорили в августе, и я, кажется, сказал ему что-то раздражённое про то, что он редко приезжает.

Не будет вообще. Нигде.

Я сел на сруб колодца и закурил.

Вот этого я не продумал, когда с таким удовольствием решал не повторять первую жизнь. Отказаться от плохого — не бесплатно. Вместе с плохим уходит всё остальное.

Я докурил, затоптал окурок и пошёл в клуб.

Верка в клубе нашлась.

Верка оказалась бабой лет тридцати пяти, здоровой, громкой и с той особой властностью, какая бывает у людей, отвечающих за помещение. Клуб был её. Она в нём царствовала, и всякий, кто входил, автоматически становился нарушителем.

— Стеклорез? — Верка уперла руки в бока. — Ага. Щас.

— Так дадите?

— Не дам.

— А чего?

— А того, что мне его в прошлом годе Кузнецов брал и вернул тупой. — Она уперла руки в бока. — Я его точила потом у Семёныча, а Семёныч ругался.

Я подумал.

— А у вас проигрыватель работает?

Верка сощурилась.

— Не работает.

— Давно?

— С Нового года.

— А что с ним?

— А я знаю? — Она развела руками. — Гудит и не крутит. Мы в район писали, они говорят — везите. А как я его повезу, он вон какой.

Проигрыватель стоял в углу сцены, накрытый скатертью, — здоровая радиола «Ригонда» в деревянном корпусе, вещь по тем временам основательная и дорогая.

Я его открыл, посмотрел, покрутил диск рукой. Диск шёл туго.

— Пассик.

— Чего?

— Ремешок. Он резиновый, растянулся. — Я показал. — Вот, видите, он на шкиве проскальзывает. Двигатель крутит, а диск не идёт.

Верка наклонилась и стала смотреть.

— И чего?

— И того, что новый нужен.

— А где ж я его возьму?

— Нигде, — признал я честно. — В районе только. Но можно временно.

Я снял пассик, растянул его на пальцах, посмотрел на просвет. Резина была старая, задубевшая, с одной стороны залоснилась.

— Ножницы есть?

Ножницы нашлись. Я обрезал пассик, укоротив миллиметров на пятнадцать, и склеил внахлёст резиновым клеем, который Верка притащила из подсобки — он там лежал с велосипедной аптечкой, ссохшийся до состояния камня, но в тюбике на дне что-то ещё оставалось.

Держать надо было минут двадцать. Я держал, зажав пальцами.

Верка стояла над душой.

— А оно будет?

— Будет. Месяца на три.

— А потом?

— А потом привезёте из района нормальный. Я вам напишу, какой.

Когда я поставил укороченный пассик на место и включил, диск пошёл. Ровно, с правильной скоростью — я проверил на слух, поставив пластинку, которая тут же валялась, какие-то песни в исполнении хора.

Хор запел.

Верка всплеснула руками.

— Ой! — Верка всплеснула руками ещё раз. — Ой, батюшки!

— Работает.

— Так у нас же танцы! — Она развернулась ко мне всем корпусом. — Мы ж на магнитофоне четыре месяца, а он хрипит! Ты знаешь, как он хрипит⁈

— Знаю. Слышал.

— Ой, Петька. — Она схватила меня за плечи и тряхнула. — Ой, спасибо!

И убежала за стеклорезом.

Стеклорез она мне отдала не то что охотно — она мне его почти навязала, вместе с наставлением беречь и вместе с обещанием, что если я ещё чего-нибудь в клубе починю, то она мне «устроит».

Что именно устроит, она не уточнила.

Обратно я шёл через центральную усадьбу, и настроение выправлялось — от солнца, от ходьбы, от того, что в руках стеклорез, а в голове план на вечер.

Двадцать минут работы. Один пассик, обрезанный ножницами.

А теперь я человек, который починил клубу радиолу, и об этом к вечеру будет знать половина села.

Иногда, я вам скажу, репутация достаётся до неприличия дёшево.

И у гаража я увидел Пашку.

Пашка стоял у ворот, а перед ним стоял мужик.

Мужик был мятый.

Не пьяный в дым — стоял ровно, — а вот именно мятый: небритый, в грязной телогрейке, с опухшим лицом и с этими характерными вялыми движениями человека, который вчера пил, сегодня опохмелялся и завтра будет пить опять.

Он держал Пашку за плечо и что-то говорил.

Пашка стоял, опустив голову.

Я подошёл ближе.

— … ты мне тут не выделывайся, — говорил мужик. — Ты сколько получил? Три рубля получил. Давай сюда.

— Это не мне, — выговорил Пашка тихо. — Это на тетради.

— Какие тетради, май на дворе!

— На следующий год.

— Ты мне рот не затыкай.

Он тряхнул его за плечо. Не сильно, но так, как трясут вещь.

— Здорово, мужики.

Оба