Тени во времени - Кристофер Руоккио

обернулись и отступили, увидев перед собой Адриана Марло с блестящим клинком у бедра. Один из них запнулся и вскрикнул, когда украденный клинок сэра Аулуса оказался в его руке.

«Не пытайся, сынок», — сказал я. «Отойди от моего человека».

Парень затоптался на месте, приняв относительно оборонительную позу. «Тебе на нас плевать!» — воскликнул он. «Мы для тебя просто приманка! Ты призвал на нас демонов — так они говорят!»

«На колени, люди!» — крикнул водитель. «Отойдите от него!»

Как бы в ответ, человек с кувалдой поднял свое оружие и с силой обрушил его вниз. Марсианин выстрелил — слишком поздно, чтобы остановить оружие, ударившее Аулуса по затылку. Толпа перед нами рассыпалась, люди разбежались в разные стороны.

Большинство людей верят, что в войне победа определяется исключительно силой, что исход сражения решается просто путем грубого подсчета сил. Это не так. Так никогда не было. Часто в битве победа решается просто по тому, кто сломается первым. Повернуться и бежать — значит умереть.

Несмотря на всю свою ярость, всю свою боль, люди Гододдина не могли устоять.

Палки и камни не могли сравниться с высшей материей.

Открыв свое зрение, я увидел, как городская улица разворачивается, раскатываясь передо мной, как ковер, точно так же, как Дану в моей битве с Шиому-Элуша.

Я сделал шаг.

Толпа выругалась и попятилась назад.

С их точки зрения, это выглядело так, как будто Адриан Марло исчез и появился снова на четверть оборота слева от них. Я почувствовал, как время и пространство сдвинулись под моими ногами, ткань качалась, как палуба какого-то неизмеримого корабля.

Я сделал еще один шаг. Продолжил идти. Появился позади них, перед ними, справа от них.

Еще один шаг.

На Сабрате я видел тело человека, разделившееся на три, его присутствие преломлялось в наших узких трех измерениях, так что одно казалось многими. На Дану я сам научился этому трюку, когда преследовал Пророка через высшее пространство до его тронного зала на Дхаран-Туне.

Повернув голову, я увидел себя таким, каким они меня видели: фигура в черной мантии и доспехах. Я был там, и там, и там, и там! Кольцо людей вокруг них. Один... стал пятью.

Я поднял меч — мы все подняли.

«На колени!» — произнес я, и голос прозвучал из каждого из нас одновременно.

Толпа дрогнула, как один человек.

Мои собственные слова эхом раздавались в ушах, звук умножался каждым из нас. Мои чисто человеческие чувства — мой чисто человеческий разум — не были созданы, чтобы выдержать такое дублирование. Мы были едины, все пятеро, так что каждый глаз питал один разум, каждая рука служила одной воле. То, что я видел, наслаивалось одно на другое, то, что я слышал, перекрывалось. Пространство качалось и растягивалось под мной, как будто сама реальность восстала против присутствия простого смертного, взобравшегося так высоко.

Это было больше, чем я мог вынести.

Я поскользнулся и снова погрузился в себя.

Я снова был один, отделенный от Кассандры и остальных примерно пятьюдесятью локтями, на дальней стороне толпы. Боль, горячая как глед, обожгла мне глаза, и я покачнулся, схватившись за маску свободной рукой, рассекая мечом воздух перед собой, чтобы отразить все нападения.

Человек, укравший меч Аулуса, обернулся ко мне. Увидев свой шанс, он бросился на меня, нанося удары, несмотря на всю свою боль. Ошеломленный, я не смог вовремя поднять меч.

Луч света пронзил туловище человека, прорезав его от почки до плеча. Удивление отразилось на лице бедняги, и он упал мне в объятия, а меч Аулуса выпал из его безжизненных пальцев. Я поймал его и на мгновение задержал, когда он повернулся, чтобы посмотреть на меня. Рука, которую он поднял, чтобы лишить меня жизни мгновение назад, поднялась и коснулась моего лица. Его губы шевельнулись, но из них вытекла только кровь.

Я осторожно опустил его, не в силах произнести ни слова.

«Убийцы!» — раздался крик с улицы. «Мясники! Убийцы! Губители мира!»

«Абба, мы должны уходить!» Кассандра шла ко мне, с мечом в руке, но не готовым к бою.

«Повесить дьявола! Зарубить его! Зарубить!»

«Долой дьявола! Долой! Долой в ад!»

Ее слова доносились до моих ушей, как через толстую каменную стену. Я смотрел на нее, на Форт Дин, возвышающийся над нами, как Белый Меч.

Разум приказал, тело подчинилось. Шаг за шагом, спотыкаясь, я двинулся вперед, мой собственный меч мерцал в руке. Я споткнулся, направляясь к Кассандре, которая обхватила меня за плечи и подтолкнула к экскувиторам.

«Это он! Дьявол!» — крикнула старуха голосом, пронзительным, как крик ворона. «Хватайте его!»

Мы побежали, а оставшиеся экскувиторы поддерживали между собой полумертвого Аулуса, чьи ноги волочились по мостовой.

До ворот крепости оставалось еще несколько миль. По обеим сторонам улицы тянулось еще больше магазинов, перед которыми стояли разбитые и горящие наземные автомобили и трамваи, дым поднимался в чистое небо, и верхушки каждой адской колонны разносились ветром над инсулами в низкие облака.

Над нами.

Конечно, ирчтани должны нас увидеть. Конечно, они должны прийти.

Но если бы нам удалось подняться выше, над улицами, то мы смогли бы привлечь внимание птиц в воздухе. Абсурдно осознавая каждое движение капилляров в голове и стук собственного сердца, я продвигался вперед, опережая Кассандру, Селену и безымянных марсиан. Я мог проложить путь в любое из зданий, которое хотел, но это означало бы оставить яркий след, указывающий, в какую сторону мы пошли. Слева от нас возвышался белый цилиндр того, что когда-то было банковским центром, более чем в два раза превышая по высоте соседний отель и в три раза — соседнюю инсулу. Он стоял на углу одной из крупных перекрестных улиц, напротив небольшого парка флайеров.

Я знал, что достичь перекрестка означало нашу смерть. Там нас ждала еще одна волна хаоса. Я уже слышал крики «Дьявол! Дьявол!» и «Убийца мира!» впереди, видел плакаты. Они нас не видели. Пока что — им оставалось только повернуться. Все препятствия на дороге перед нами отступали при виде наших мечей.

И тогда я наконец увидел то, что заставило мою кровь застыть в жилах. Несмотря на все ужасы этого дня, это было самое ужасное.

Черные знамена, каждое из которых было грубо окрашено и расписано — не было двух совершенно одинаковых. Когда-то это были имперские знамена, гонфалоны, висящие на шестах. Но там, где когда-то сияло имперское солнце, на каждом из них теперь было новое изображение. На мгновение я испугался, что увижу там Белую Руку и