Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Оставалась Лена.

Я подошёл к ней. Она смотрела на меня своими измученными глазами, в которых уже стоял тот холод, что не отпускал её с ночи контакта, и я знал, что прошу у неё больше, чем у всех остальных, вместе взятых.

— Лена, — сказал я тихо. — Ты единственная, кто слышит эту тварь. Я в астральной анатомии слеп, я там как хирург с завязанными глазами. Ты будешь моими глазами. Закроешь свои, нащупаешь пульс поводка, тот, что слышишь во сне и поведёшь меня по нему вглубь, до самого корня. Я пойду на твой голос. Это опасно, Лена. Опаснее, чем всё, что я тебе раньше поручал. Ты вправе отказаться.

Лена через силу улыбнулась.

— Я с той ночи и так его слышу, — сказала она. — Куда уж опаснее. Раз слышу, значит, доведу. Говори, когда начинать.

Я оглядел бокс в последний раз. Лев с летягой у дверей. Серебряный с той стороны кровати, наклонившийся над матерью. Команда у мониторов и капельниц. Лена рядом со мной, прикрывшая глаза. И сама Анна посередине, бьющаяся в тахикардии, с искажённым, наведённым ужасом лицом.

Расстановка была готова. Дальше начиналась хирургия, которой меня никто никогда не учил.

— Начали, — сказал я.

Серебряный ударил.

Я не увидел этого удара, я почувствовал его кожей. Магистр навалился всей своей менталистской мощью на слепую защиту Анны, придавил её, прижал к земле, и низкий гул, от которого ныли зубы, на миг просел и сжался. Воздух перестал густеть. Серебряный держал крышку на котле, который готовился вскипеть, и я знал, что держит он её собственным мозгом, по живому.

Это было моё окно. Я шагнул в него.

Левой рукой я перехватил холодную ладонь Лены, правую положил матери на плечо, туда, где её защита признавала мою кровь и пропускала меня без боя. Я закрыл глаза.

Темнота. Ни Искры, ни Сонара, ни единого астрального глаза, которым другие видят то, что мне видеть не дано. Только темнота под веками, тёплое плечо матери под правой ладонью, холодные пальцы Лены в левой и её напряженный голос, мой единственный поводырь в этой темноте.

— Иду вниз, — шептала Лена. — Сквозь её Искру, глубже. Держитесь за мой голос. Вижу… вижу серебряные корни. Те самые. А вот и тень. Она тянет за корни. Сильно тянет, на себя, к стене и дальше, за стену. Это он, Илья Григорьевич. Это его рука.

Видеть я не видел. Я шёл за её словами, как идёт хирург за рукой ассистента, который держит зеркало там, куда не дотянуться глазом. Каждое её слово ложилось во мне картинкой, и по этой картинке, наощупь, чужими глазами, я тянулся к одному, к тому месту, где живая ядовитая нить уходила в глубину. К замку. К самому узлу привязи.

— Ближе, — выдохнул я. — Веди к корню. Где он толще всего.

— Туда, — шепнула Лена. — Левее, ниже. Вот он, главный корень. Толстый, пульсирует. Илья Григорьевич, он горячий, он живой, он…

И тут Радулов понял, что ищут нить.

Я ощутил это как перемену в самом воздухе, как обвал давления перед грозой. Тот, кто держал поводок, почувствовал на нём чужие пальцы, и ударил по каналу в ответ, всей своей дальней страшной волей. Удар прошёл по нити, ища, кого достать. И достал не меня, моя кровь его не пустила. Он достал того, кто был тоньше всех и ближе всех к нити.

Он достал Лену.

Лену выгнуло дугой. Её ладонь в моей руке окаменела, спина оторвалась от пола, голова запрокинулась, и из обеих ноздрей хлынула кровь. Она закричала, и крик был страшнее всего, что я слышал в эту ночь.

— Холодно! — кричала она, выгибаясь. — Холодно! Он видит меня! Он смотрит на меня оттуда и он меня жжёт! Он меня сжигает!

— Лена! — Семён бросился к ней, упал на колени, обхватил, попытался удержать бьющееся тело, и ничего не мог сделать, ровным счётом ничего, потому что бил её тот, до кого было тысячи вёрст, и человеческие руки против такого были бессильны.

Бросить резку я не мог. Отпусти я сейчас нить, и всё, ради чего мы здесь легли костьми, рассыплется, а второго такого окна не будет. Но и Лену отдать на сожжение я тоже не мог. Она горела вместо меня, потому что моя кровь приняла бы этот удар, а её хрупкое тело принять его не умело.

Значит, удар надо было забрать.

Я стиснул её окаменевшую ладонь крепче, до боли, и не разжал. Правую руку вдавил матери в плечо. И сделал то единственное, на что был способен без всякой Искры, одним своим телом и своей кровью. Я встал между ними проводом. Заземлением. Я открыл себя этому ледяному удару, впустил его в себя через сжатую Ленину ладонь, и почувствовал, как в меня хлынул чужой холод, такой, какого не бывает у живого, мёртвый холод пустоты на том конце нити.

Он ворвался в меня и пошёл сквозь. Моя кровь не держала его, не запасала, не сворачивалась от него комком, она пропускала его насквозь, как пропускала всегда всё чужое, гнала дальше, в землю, в никуда. Меня затрясло. Зубы свело, мышцы скрутило судорогой, в глазах под закрытыми веками лопнули белые искры. Но я стоял. Я пропускал этот удар через себя и Лена в моей руке вдруг обмякла.

Её перестало выгибать. Дыхание вернулось, рваное, но своё. Кровь из носа потекла тише.

— Жива, — выдохнул рядом Семён, прижимая её к себе. — Илья, она дышит, ты её вытащил!

А Лена, бледная, обескровленная, не открывая глаз, разлепила губы и зашептала снова, упрямо, сквозь боль, ведя меня дальше:

— Держись… Илья… я тут… я с вами… почти у корня… ещё чуть-чуть…

Я нащупал корень.

Не рукой я держал плечо матери. Чем-то иным, тем местом во мне, которым человек чует чужой взгляд в спину, я ощутил, как близко подошёл к толстой пульсирующей основе привязи, к тому узлу, где она прирастала к самой сердцевине материнской Искры. И в тот же миг родовая защита Анны, до того лишь рычавшая под прессом Серебряного, поняла, что в её хозяйку лезут глубоко, к самому нутру.

И встала на дыбы во весь рост.

Бокс взорвался. Воздух сделался тугим, режущим, он ударил во все стороны разом из тела на кровати. Я услышал, как с грохотом полетели стойки с капельницами,