Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

И в это мгновение, в звенящей после боя тишине, Айла на карнизе разбитого окна вдруг вскинулась.

Серебристая летяга вытянулась в струнку, развернула перепонки, повернула мордочку на восток, в выбитое окно, в предрассветную темень. Ррык у дверей поднял огромную башку, и уши его встали торчком. Оба духа замерли, ловя что-то, чего не слышал никто из людей в палате.

Линии звякнули.

— Лукумон, — выдохнула Айла, не оборачиваясь, дрожащим, тонким голосом. — Сигнал. Слабый. Совсем слабый, на самом краю. Но это он. Рыжий. — Она вцепилась коготками в раму. — Это Фырк. Он жив. Он подаёт знак. Он у самого хаба.

Я выпрямился во весь рост.

Обвёл взглядом всё это. Разгромленный бокс. Спящую свободную мать с улыбкой на губах. Серебряного, осевшего у стены. Лену на руках у Семёна. Тарасова и Зиновьеву над капельницами. Всех, кого я этой ночью удержал на этом свете.

Целую неделю я только и делал, что оборонялся. Закрывал собой мать, отбивал атаки Канцелярии, ждал удара отца, держал круговую оборону и считал чужие шаги. С этой ночи всё менялось. Поводок порван, мать спасена, а на востоке, у самого логова, подавал слабый знак мой рыжий друг, и звал меня туда.

Оборону я отстоял. Теперь была моя очередь идти вперёд.

Глава 17

Утро после бури было светлым.

Рассвет вошёл в разгромленный бокс серым, мокрым светом, и в этом свете всё выглядело тише, чем было на самом деле. Битое стекло смели в угол. Уцелевший монитор показывал рядом с материнской кроватью идеальную норму, давление, пульс, сатурацию, ровные зелёные строчки.

Воздух больше не плавился и не гудел. Анна спала глубоким сном и ее грудь под одеялом поднималась и опадала сама, без чужой руки на горле.

Буря кончилась. А меня она только сейчас начала догонять.

Я сидел на стуле у её кровати, и мое тело, всю ночь работавшее на одной воле, теперь предъявляло счёт. Сначала пришла дрожь, она шла из самой середины, из живота, и расходилась к рукам. Я посмотрел на руки. Они подрагивали и казались чужими, будто я надел перчатки на размер больше. Потом потянуло в груди.

Я знал это ощущение. Сердце сбивалось с ритма. Шло ровно, и вдруг спотыкалось, делало лишний, неуместный толчок, замирало и снова шло. Экстрасистолы. Перебои.

Я положил два пальца себе на запястье, нащупал пульс машинально стал считать. Получалось скверно. На каждый десяток ударов приходилось два, а то и три внеочередных, выпадающих из строя. Аритмия.

Это всё была было платой. Ночью я пропустил через себя реку чужой, мёртвой силы, весь убийственный заряд поводка, которым Радулов тянул мать в небытие. Кровь Лукумонов выдержала, прогнала этот поток сквозь меня в землю. Но даром такое не проходит. Русло, по которому хлестало с такой силой, теперь ныло.

И было ещё одно, хуже дрожи и перебоев. Там, в самой глубине, где я привык чувствовать тихое, ровное присутствие своей крови, своей родовой силы, теперь было пусто. Не больно. Просто пусто и тихо. Будто я вычерпал ведром колодец до самого дна и теперь сидел над сырой пустотой, не зная, наберётся ли вода обратно.

Я не был магом и без всякого Сонара понимал, что это значит. Русло не бесконечно. Я думал о своей крови как о трубе, через которую можно гнать сколько угодно. А труба, оказывается, имеет предел прочности. Пропусти через неё чуть больше, чем нынче ночью, она перегорит. Лопнет. И тогда я лягу рядом с матерью, такой же выпотрошенный, только обратной дороги мне уже не будет.

Хороший урок. Я запомнил его и вернулся к делу.

На правом плече у меня сидела притихшая Айла, она тоже отходила от ночи. Я скосил на неё глаза, на серебристый мех, и в который раз поймал ту же неправильность.

Не та тяжесть. Не то тепло. Не тот, кто должен был сейчас сидеть тут и язвить мне в ухо про двуногих, которые опять полночи не спали. Фырк был далеко, у самого хаба, под глушилкой, откуда минувшей ночью пробился его слабый знак. Но главное он жив и идёт.

А где идёт и куда, я не знал, и от этого под рёбрами сидела заноза, которую не вынуть.

Я потёр лицо ладонями, разгоняя кровь и унимая дрожь.

И тут одеяло на кровати шевельнулось.

Опустив руки, я посмотрел на койку. Анна под одеялом шелохнулась, повела плечом, и веки её дрогнули. Ровная линия дыхания на мониторе чуть сбилась и участилась. Она просыпалась. По-настоящему, сама, впервые на моих глазах выходя не из забытья, а из обычного человеческого сна.

Я подался к ней, забыв про дрожь и перебои в сердце. Всё это могло подождать. Просыпалась моя мать.

Анна открыла глаза.

Я снова сжался, как ночью, готовясь к тому, что в них плеснет ужас, что она увидит во мне отца и шарахнется. Но ужаса не было. Она обвела взглядом потолок, окно, и остановилась на моем лице, и проступившее ночью узнавание никуда не делось. Она смотрела на меня и знала, кто перед ней. Это было видно по тому, как смягчались её черты и как уходила настороженность.

— Ты здесь, — сказала она тихо, чуть хрипло. — Я думала, мне приснилось.

— Я здесь, — сказал я. Горло опять перехватило, и я сглотнул. — Никуда не уходил.

Она пошевелила рукой, лежавшей поверх одеяла, и я тут же накрыл её ладонь своей. Она вздрогнула и нахмурилась.

— Какие у тебя холодные руки, — проговорила она с тихим упреком, и в этих словах было столько обыденного, материнского, что у меня защипало в глазах. — Ледяные совсем. И лицо серое. Ты не спал ночь. Разве так можно.

Я не сказал ей, отчего у меня ледяные руки. Не сказал, что всю ночь прогонял через эти руки чужую смерть, чтобы выдрать её из лап моего отца. Я только сжал её тёплые пальцы своими и кивнул.

— Не спал, — согласился я. — Теперь высплюсь.

Она слабо улыбнулась, краешком губ, и мы просто молчали, держась за руки. Я мог бы сидеть так вечность. Но я хирург, и хирург во мне, тот самый, что портит любую тихую минуту, уже отмечал трещины. А трещин было много.

— А Зинаида заходила? — спросила вдруг Анна, и взгляд её ушёл куда-то в сторону, в прошлое.