Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Выглядел он плохо. Очень плохо. Удержание купола минувшей ночью не прошло ему даром так же, как мне не прошёл даром поводок. Лицо осунулось, под глазами залегли чёрные тени, в белках полопались сосуды, и двигался он осторожно, бережа голову, как берегут её после тяжёлого сотрясения. Магистр сжёг себя ради этой операции едва ли не дотла. Но вошёл он не как сломленный человек. Вошёл как тот, кто принял решение и пришёл его объявить.

— Разумовский, — сказал он, опускаясь в кресло напротив. — Как ваша мать?

— Жива, — сказал я. — В сознании. Узнаёт меня. Память в руинах, но это лечится временем. Главное, она свободна. Спасибо вам за ту ночь. Без вас я бы её не вытащил.

— Не за что, — отмахнулся он, и в голосе его не было прежней игры. — Сочтёмся, — он помолчал, собираясь, и я почувствовал, как меняется воздух в кабинете. — Я пришёл с другим. И вам это не понравится.

— Говорите.

— Пока ваша мать была под рукой Радулова, — начал он, — она была для нас угрозой. Бомбой на чужом проводе. Я хотел забрать её, чтобы обезвредить, и вы мне не дали, были по-своему правы. Но теперь всё иначе, Разумовский. Теперь всё перевернулось, — он подался вперёд. — Теперь она свободна. В ясном сознании. И она по-прежнему то, чем была, единственный во всей Империи живой конвертер Искры. Вы понимаете, что это значит для Канцелярии? Это больше не угроза. Это бесценный стратегический актив. Такого нет ни у кого в мире.

— Она не актив, — сказал я жёстко. — Она больной человек. Моя мать.

— Для вас, — кивнул Серебряный. — Для государства она актив. И я здесь представляю государство, как ни горько вам это слышать, — он выдержал паузу. — А теперь о том, чего вы предпочитаете не замечать. Радулов. Вы вырвали у него эту женщину из рук. Думаете, он утёрся и забыл? Он знает, что она у вас. Знает, что она цела и свободна. И он придёт за ней снова, Разумовский, придёт непременно, потому что без неё его машина встала. Вопрос только когда.

Я молчал, потому что он говорил ровно то, что я знал сам.

— И вот теперь скажите мне, — продолжал Серебряный, и голос его стал жёстче. — Чем вы её защитите, когда он придёт? Этими стенами? Вашей командой целителей, которые скальпель-то держат твёрдо, а против магистра пустое место? Вашими духами? Я знаю про ваших духов, Разумовский, больше, чем вы думаете. Ваш хвалёный Пакт с пятью, первый за четыре тысячи лет, ваша гордость. И где они, эти пятеро? Двое сгинули у хаба, и вестей от них нет. Третий, рыжий, полез в самое пекло и уже давно не отвечает. У вас осталась пара выжатых до нитки духов, которые этой ночью едва удержали порог и теперь отлеживаются. Ваш Пакт разорван, по сути. Этой связкой вы Анну от Радулова не убережете. Он сметет её и вас одним движением.

Каждое его слово было правдой. Я и сам, считая своих, видел эту арифметику. Двое потеряны, один уходит, двое выжаты. Пакт, которым я так гордился, расползался по швам.

— В Москве, — сказал Серебряный, — у нее будет защита, которую Радулову не пробить. Лучшие менталисты Канцелярии. Имперские контуры. Стены, которые этот корпус и рядом не стоял. Там она будет в безопасности, какой вы ей здесь не дадите при всём желании, — он помолчал и добавил тише, и вот тут сквозь чиновную броню проступило то, личное, о чём я давно догадывался. — И там я лично прослежу, чтобы её больше никто не тронул. Никто. Я не для того сжёг себе мозг этой ночью, выдирая её из одного поводка, чтобы потом смотреть, как её утаскивают на другой. Хватит с неё. Она больше ничьей батарейкой не станет, ни Радулова, ни Канцелярии. Этого я не допущу, чего бы мне ни стоило.

Он сказал это с такой твердостью, что я понял, насколько глубоко в нём сидит эта женщина, которую он когда-то знал, и о которой не говорил никому.

Тогда я попробовал старое, то, что прежде срабатывало.

— Игнатий, давайте не будем горячиться, — начал я. — Её сейчас нельзя трогать, она не транспортабельна, любой стресс может…

— Можно, — оборвал он. — Через три дня можно. Я говорил с лекарями, не делайте из меня профана. Три дня на то, чтобы стабилизировать ее для перелёта. Это не просьба, Разумовский, и не предмет торга. Это решение, — он поднялся из кресла, и хотя двигался с трудом, спина у него была прямая. — Я даю вам три дня. Стабилизируйте мать к транспортировке. Через три дня мы улетаем в Москву. С вами или без вас, как сами решите. Но улетаем.

— А если я скажу нет? — спросил я тихо, тоже поднимаясь. — Если я её не отдам?

Серебряный посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом, в котором было и уважение, и усталость, и железная решимость разом.

— Вы ведь сами мне когда-то сказали, помните? — проговорил он. — Что не отдадите ее. Что будете драться за неё. Даже с боем. Так вот, Разумовский, — он шагнул к двери. — Я вам этот бой дам. Я видел вас в деле, и я вас уважаю, как никого другого. Но в этом бою я вас одолею. За мной государство, закон и сила, а за вами выжатые духи и горстка целителей. Не доводите до этого. Отдайте её по-хорошему, поедем все вместе, и я клянусь, ей будет хорошо. Три дня.

Он открыл дверь.

— Подумайте головой, а не сердцем, — сказал он, не оборачиваясь. — Хоть раз. Ради неё же.

Глава 18

После ухода Серебряного я просидел в темном кабинете ещё долго, не зажигая света, и чем дольше сидел, тем яснее видел, что выхода у меня нет.

Я перебирал ходы. Упереться и не отдать мать? Через три дня Серебряный явится с имперскими менталистами и с предписанием с гербовой печатью, и я ничего не смогу противопоставить, кроме скандала, который проиграю. Согласиться везти её в Москву? Отдать измученную, едва узнавшую сына женщину в золотую клетку Канцелярии, где из неё так же сделают артефакт, пусть и под охраной.

Сбежать с ней? Куда, с беременной