Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он выслушал не перебивая, до последнего слова. А потом помолчал еще, давая моим доводам осесть и обесцениться.

— Я понимаю вас, — сказал он наконец. — Каждое ваше слово понимаю, голубчик, и ни одно не считаю пустым. Вы хороший сын, хороший муж и хороший лекарь, и за все это я вас глубоко уважаю. Но позвольте старику быть с вами честным, как я бываю честен с очень немногими. Сейчас Империя нуждается в вас сильнее, чем ваша мать, ваша жена и ваши пациенты, вместе взятые. И ваш долг, Илья Григорьевич, ваш настоящий долг сейчас здесь, рядом с Государем. Я не приказываю. Я просто называю вам вещи своими именами.

В его голосе не было ни нажима, ни угрозы и оттого отказать было во сто раз тяжелее. Серебряному я мог упереться и заорать. Этому мягкому старику и возразить было не на что, он не оставлял точки опоры для злости.

Я закрыл глаза. Под веками плавали красные круги от бессонной ночи, выскобленный колодец внутри отзывался пустотой там, где раньше дышала Искра.

— Я вылетаю, — сказал я.

— Вот и хорошо, голубчик, — Старик не торжествовал, он просто принял мой ответ как должное. — Передайте трубку Игнатию. И не тревожьтесь о матушке. О ней позаботятся по высшему разряду, даю вам слово. Везите ее к нам. До скорой встречи, Илья Григорьевич. Я буду рад пожать вам руку.

Я опустил трубку и какое-то время просто стоял, глядя в окно. Пути назад больше не было. Я его сам только что отрезал.

— Двуногий, — подал голос Фырк. Он перестал примеряться к забытому на блюдце ореху и смотрел на меня круглыми внимательными глазами. — У тебя лицо человека, который проиграл партию, еще не сев за стол. Что там?

— Москва, — сказал я. — Нас зовут в Москву. Сам Император.

Ррык приоткрыл один глаз. Айла на шторе перестала вылизывать лапку и навострилась, и в ее движении сквозило холодное любопытство.

— Москва, — протянула летяга, смакуя слово. — Двор. Престол. Большая клетка с золотыми прутьями, где ласково улыбаются, а режут тихо. Как мило. Всегда мечтала там побывать. Я уж думала, в этой вашей провинции я помру со скуки, не увидев ни одной приличной интриги.

— Помолчи, белка, — буркнул Фырк, пока я оборачивался к Серебряному.

Магистр преобразился.

Минуту назад он стоял посреди моего кабинета серый, усталый, перееханный поверх головы тем самым голосом из трубки, и в нем не оставалось ничего от несгибаемого чиновника. А теперь, пока я говорил с Филиппом Самуиловичем, он на моих глазах распрямился, подобрался, и на губах проступило выражение, которое я мог сравнить разве что с мордой кота, добравшегося до хозяйской сметаны.

— Ну вот видите, Разумовский, — сказал он почти ласково, и в голосе его звенело тихое, мстительное удовольствие. — А вы упирались. Грозили мне духами, кричали про сейфы и клетки, обещали лечь костьми. И что в итоге? Одного звонка хватило. Государственная необходимость все расставила по местам тихо и без скандала.

Я смотрел на него и молчал. Сказать было нечего, он был кругом прав, мы оба это понимали.

— А самое прекрасное, — продолжал он, и удовольствие в его голосе стало почти неприличным, — что мне для этого и пальцем шевелить не пришлось. Я столько времени ломал об вас зубы, доказывал, грозил, выходил из себя, чего, поверьте, со мной не случалось лет двадцать. А оно вон как обернулось. Ваша мать едет в Москву под имперскую защиту, ровно туда, куда я и просил ее отвезти. Только теперь это не мое самоуправство, на которое вы плевали, а воля Государя, против которой вы не рискнули пойти, — он развел руками. — Согласитесь, есть в этом некая высшая справедливость.

— Радуйтесь, Игнатий, — сказал я устало. — Вам идет.

— О, я радуюсь, — кивнул он. — После всего имею право.

Он уже доставал второй аппарат, свой обычный, набирал номер, и голос его на глазах терял всякую эмоцию, возвращаясь в привычное русло сухой казенной деловитости. Маска вернулась на место, будто и не слетала.

— Балков. Серебряный. Подъем по тревоге, протокол эвакуации первой категории. Цель в Москве, время вылета сжать до предела. Готовьте медицинский модуль для лежачего пациента на искусственном дыхании, нет, отставить, на самостоятельном, но под полным мониторингом. Борт и сопровождение по высшему разряду, санкция Резиденции. Подтверждение получите через канал Зеро. Время пошло.

Он говорил коротко, рублеными фразами, и за каждой его фразой где-то по ту сторону телефона приходила в движение огромная, отлаженная имперская машина.

Поднимались по тревоге люди, прогревались двигатели, и кто-то уже бежал по коридорам с приказами. Я наблюдал за этим со стороны и впервые за всю эту войну чувствовал себя простым грузом. Ценным, важным грузом, который большая сила решила переместить из точки А в точку Б, и мое мнение об этом перемещении уже никого не интересовало.

— Двуногий тоскует, — заметил Фырк, спрыгнув со стола ко мне на плечо. — Чую за версту. Перестань. Подумаешь, столица. Сожрем там что-нибудь приличное хоть раз, а то твоя жена кормит тебя гречкой, как воробья.

— Тебя послушать, так весь смысл имперского кризиса в том, чтобы ты дорвался до столичной кухни, — сказал я.

— А в чем же еще, — искренне удивился бурундук.

Я хмыкнул, и от этой нелепицы внутри и впрямь чуть отпустило. Я отлепил его от плеча, ссадил обратно на стол, к вожделенному ореху, и отошел к окну.

Достал телефон. Оставалось еще одно дело, и откладывать его я не хотел. Позвонить Нике, сказать, что улетаю, и услышать, как она обзовет меня сволочью своим особым голосом, в котором ругань и нежность всегда замешаны в одно тесто.

Я набрал ее номер.

Гудки шли долго, а потом оборвались. Сбросила.

Я нахмурился. Ника не сбрасывала мои звонки никогда, даже когда злилась, даже в самые тяжелые дни. Она могла ответить и наорать, могла ответить ледяным молчанием, но сбросить, нет, это было не в ее правилах.

Я набрал снова, и тут телефон в моей руке завибрировал сам. Входящий. Только не от Ники. На экране высветилось имя, которого я не видел давненько.

Анна Витальевна Кобрук. Главврач Муромской больницы.

Еще с трубкой в руке, на полпути к уху, я почувствовал, как нехорошо екнуло сердце.

— Анна Витальевна?