Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Хуже всего было то, что в главном Серебряный был прав. Здесь, в Муроме, я и впрямь не мог её защитить. Мой Пакт, первый за четыре тысячи лет, трещал по всем швам. Шипа и Ворон пропали у хаба, и вестей от них не было.

Фырк полез в самое пекло следом за ними. У меня оставались два выжатых до нитки духа, которые этой ночью едва удержали порог. Против имперской машины это была одна видимость защиты.

Я поднялся и пошёл к Анне, там мне думалось яснее.

В реанимации горел ночной свет. Анна спала своим новым здоровым сном, ее лицо во сне разгладилось и помолодело. Я сел на стул, в привычную слепую зону за её плечом, и стал смотреть на спящую мать, ожидая, что вид её, как всегда, подскажет мне решение.

Решение не приходило. Голова была пуста. Пустота была не от усталости. Она была от того, что не осталось ни одного варианта. Я обыскал все углы и не нашёл ни единого хода, который не вёл бы к потере её.

Я отвоевал её у Радулова. Я разорвал поводок, выгнал чужую волю, вернул ей разум. А теперь не мог удержать её на месте. Через три дня за ней придёт государство, и я человек, который этой ночью голыми руками вырвал её из лап сильнейшего, ничего не смогу сделать. Просто отойду в сторону и буду смотреть, как её увозят.

Я сидел в тишине, считал её ровные вдохи и впервые за всю эту войну чувствовал себя по-настоящему загнанным в угол.

Следующий день не принёс мне ни одного решения, только на один из трёх отпущенных Серебряным стало меньше.

В середине дня я стоял в ординаторской и смотрел во двор, гоняя по кругу всё ту же безвыходную мысль.

— Тебе нужно подчиниться, Лукумон, — говорил Ррык. Он и Айла находились тут, когда никого не было.

— Я знаю.

— Вдвоем мы не справимся, — вторила ему Айла. — Наши силы только начали восстанавливаться.

— Я знаю, — повторил я.

— Магистр спасет твою мать. Защитит. А мы же отправимся с ней, чтобы помочь им.

Я почти согласился с ним, когда воздух вокруг меня вдруг загустел.

Я узнал это ощущение сразу. Так густеет воздух, когда рядом разворачивается что-то из астрала. Айла на моём плече вскинулась, Ррык в углу поднял голову, и не успел я обернуться, как на меня сверху, из ниоткуда, обрушилась тяжёлая, горячая, до боли знакомая туша и вцепилась всеми лапами мне в плечи.

Фырк.

Рыжий, всклокоченный, с подавленным мехом с одного бока, с обгоревшими кончиками усов, отощавший, но живой, он повис у меня на плечах и шее.

— Фырк, — выдохнул я.

А в то же мгновенье посреди ординаторской соткались из воздуха ещё двое. Ворон, нахохленный, взъерошенный, с примятыми перьями, тяжело опустился на спинку стула и сложил крылья.

Рядом с ним возникла Шипа, у нее одно ухо было ободрано в кровь, но глаза горели прежним огнём. Айла сорвалась с моего плеча им навстречу с радостным визгом, Ррык поднялся во весь рост и ласково заворчал, обходя вернувшихся, обнюхивая и проверяя.

Все пятеро были здесь.

Я выдохнул. Тугой узел, стянувший меня под рёбрами с той самой ночи, когда Фырк ушёл под глушилку, наконец разжался. Круг замкнулся. Стая собралась вся, до последнего.

А потом во мне поднялось запоздалое, злое облегчение.

— Ты, рыжий обормот, — сказал я, отдирая Фырка от шеи и держа его перед собой на вытянутых руках. — Какого черта ты полез туда? Один, никому не сказав? Ты хоть понимаешь, что я тут пережил? Я уж тебя мысленно похоронил!

— А кто тебе ещё притащит чертежи этой мясорубки, а? — огрызнулся Фырк, ничуть не раскаявшись, и дёрнул подпаленным хвостом. — Ты? Со своей исчезнувшей искрой и без Сонара? Айла? Она бы там пискнула и спеклась. Я единственный, кто пролез, всё разнюхал и вылез обратно. Меня там, между прочим, чуть на энергию не пустили, как колбасу через мясорубку, а он ругается. Покормил бы лучше. Я неделю одну гарь нюхал. Как же я соскучился по орешка-а-ам…

— Я тебя сейчас сам на колбасу пущу, — сказал я, прижимая его обратно к груди, и он не вырывался. — Только посмей ещё раз так пропасть.

Перепалка была привычная, тёплая, за ней мы оба прятали то, чего вслух не говорят. Я держал рыжего обормота, гладил его подпаленный бок, и у меня внутри впервые за сутки начала отступать пустота.

Я потянулся к ободранному уху Шипы, к обгоревшему боку Фырка, и тут же поймал себя на нелепости этого движения. Лечить их мне было нечем. Их раны были не из плоти, а из той астральной ткани, в которой я слеп и глух, и ни мои руки, ни мой скальпель, ни моё выжженное русло тут ничем не помогут. Я оказался беспомощен перед собственной израненной стаей.

Они лечили себя сами. Ррык неторопливо вылизывал Шипе ободранное ухо, край раны затягивался серебристой дымкой. Айла перебирала лапками примятые перья Ворона, расправляя их одно за другим. А подпаленный бок Фырка прямо у меня под ладонью медленно зарастал новым рыжим пухом, будто кто-то невидимый штриховал выгоревшую плешь. Древние существа залечивали себя так, как делали это тысячи лет до моего рождения, без всякого лекаря.

Мне оставалось только смотреть и не мешать. И в этом было своё горькое утешение. Раз я не могу их латать, значит, они не из тех, кого можно сломать надолго.

Я обвёл их взглядом. Ррык, разлёгшийся посреди комнаты. Айла, хлопочущая над ободранным ухом Шипы. Ворон, важно чистящий примятое крыло. Фырк у меня на руках. Пятеро древних духов, пятеро Хранителей, старше любой империи на этой земле, собрались вокруг меня все.

И в голове у меня щелкнуло.

Серебряный строил весь свой ультиматум на одном. На том, что я остался без защиты. Что мой Пакт разорван, что духов раз-два и обчелся, и тех выжали досуха, и потому мать в Муроме защитить некем, и единственное спасение для неё, московский бункер Канцелярии. Так он говорил вчера, и так оно вчера и было.

А сейчас всё переменилось. Пакт был цел. Все пятеро вернулись. Защита, которой Серебряный мне отказывал, стояла сейчас вокруг меня.

Расклад перевернулся. Я медленно