Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

как лопнуло оконное стекло и осыпалось. Тяжёлого Тарасова, матёрого мужика, оторвало от пола и шваркнуло спиной о дальнюю стену, он охнул и сполз. Зиновьева успела повернуться и накрыла собой уцелевший монитор, прижала его к стойке, чтобы тот не улетел следом, и держала, пригнув голову.

Семён согнулся над Леной, закрывая её своим телом от летящей стеклянной крошки.

А держал всё это на себе один человек.

Серебряный стоял с той стороны кровати, вцепившись обеими руками в железные поручни, и принимал на себя удар защиты, которую сам же давил. Я приоткрыл на миг глаза и пожалел. Из обоих ушей магистра текла кровь, двумя тёмными струйками по шее за воротник. Вены на висках и на шее вздулись чёрными жгутами, готовые лопнуть. Лицо стало уже не серым, а землистым. Он горел заживо, изнутри, гасил собой эту бурю, и я видел, чего ему стоит каждое мгновение.

— Я дам вам… — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и голос его рвался, — десять секунд, Разумовский! Не больше! Дальше я не удержу! Режьте! Режьте сейчас!

Я закрыл глаза. У меня было десять секунд на хирургию, которой меня никто не учил.

И посреди всего этого ада, посреди летящего стекла и грохота, я стоял в полной, нелепой неприкосновенности.

На меня ничего не падало. Стеклянный ветер, рвавший палату в клочья, расшвырявший здоровых мужиков по углам, доходил до меня и обтекал. Ни одна крошка не царапнула мне кожи, ни один порыв не качнул. Я стоял в самой её середине и буря меня не видела.

Слепая защита моей матери, не разбирая своих и чужих, круша всё живое в этом боксе, огибала меня одного. Признавала. Та самая сила, что не давала никому подойти к Анне, для меня раздвигалась сама, потому что я был её кровью, её родом.

И в этом была вся горькая правда нашей с ней истории, сложенная в одну точку. Мать наяву, в сознании, до дрожи боялась моего лица, видела в нём лицо своего палача и шарахалась от меня. А её кровь, та, что лежит глубже памяти и любого страха, меня оберегала. Тело знало меня сыном даже там, где отказывалась знать голова. И вот теперь это знание крови, которое столько ночей резало мне сердце, стало моим единственным оружием. Только я один во всём свете мог стоять сейчас в этой буре и работать.

Я перестал об этом думать. Десять секунд уже шли.

— Лена, — позвал я в темноту, сквозь грохот. — Я у корня. Веди. Последний раз.

— Вы у корня, — выдохнула Лена. — Прямо на нём. Он толстый, тугой, в палец. И он… Илья Григорьевич, он натянут как струна. Тень тянет его на себя изо всех сил. Тащит её туда, за стену.

Радулов тянул. Я чувствовал это натяжение даже своей слепой, неискрой природой, как чувствуют дрожь моста под тяжёлым грузом. Он тащил разум моей матери по этой нити к себе, нить звенела от напряжения, налитая чужой убийственной силой до предела.

И вот тут меня настигла та простая мысль, ради которой я и был хирургом, а не мясником.

Резать нельзя.

Перерубить эту нить сейчас, под таким натяжением, всё равно что полоснуть скальпелем по проводу, в котором десять тысяч вольт. Я разрублю её, да. И вся сила, что в ней накоплена, весь этот чудовищный заряд натяжения рванёт в обе стороны. Назад, к Радулову, ему, может, и ничего. А вперёд, в мать, в её и без того разбитую кору, этот разряд войдёт и сожжёт всё дотла. Я перережу поводок и тем же движением убью ту, кого пытаюсь спасти. Нельзя резать провод под напряжением. Сначала его надо обесточить.

А как обесточить нить, в которую с того конца качает силу сам магистр-реактор?

И тогда я вспомнил. Вспомнил то, что складывал последние дни, то, что обронила мне Айла над двумя несходящимися снимками. Кровь Хозяев не держит чужого. Она пропускает его сквозь себя. Она русло, по которому чужая сила проходит насквозь и нигде не оседает.

Я не стану резать провод под напряжением. Я уберу из него напряжение. Через себя.

Решение было готово, и я не дал себе ни мгновения на сомнение, потому что времени у меня не оставалось. Я перестал тянуться к нити, чтобы перерубить её. Вместо этого я прижался к ней всем телом, как прижимаются оголённым проводом к проводу, и замкнул цепь на себя.

Я открыл себя той силе, что рвалась по нити. Всей. Не той капле, что прилетела в Лену, а всему потоку, всему натяжению, которым Радулов тащил мою мать в небытие.

И оно хлынуло в меня.

Это не было похоже ни на что, что я знал. В меня вошла река ледяного огня, мёртвого, пустого, объёмом с океан, и пошла сквозь, ища выход. Моя кровь не свернулась. Не вскипела. Не заперла этот поток в себе комком, как заперло бы любое другое тело. Она приняла его и погнала дальше, сквозь сердце, сквозь каждую жилу, вниз, в бесконечную пустоту под ногами. Я стал руслом. Живой трубой, ровно такой же, какой десять лет была моя мать, только теперь по этой трубе шла не краденая Искра на продажу, а смертельное натяжение поводка, и шло оно в никуда.

Меня выгнуло. Я слышал, как из моего собственного горла рвётся то ли крик, то ли хрип, как стучат мои зубы, как трясёт меня всего. Тело моё горело и леденело одновременно. Где-то на самом краю гаснущего сознания мелькнуло, что я этого не выдержу, что кровь Лукумонов великая штука, но и она имеет предел, и предел этот вот, рядом. Я держался за одно. За тёплое плечо матери под правой ладонью. Пока оно тёплое, она жива, а пока она жива, я не имею права упасть.

Натяжение в нити стало падать.

Я тащил из неё силу в себя и дальше, в землю, и Радулов уже не поспевал нагнетать её обратно. Струна, звеневшая на разрыв, обвисала. Ток в ней падал. Я выпивал из этой нити её смертельный заряд, сливал его в пустоту, нить пустела и умирала.

— Падает! — крикнула Лена. — Илья Григорьевич, она гаснет! Тень дёргает, а нить не слушается! Она мёртвая! Она остыла!

Радулов почувствовал, что теряет свой реактор и обезумел.

Если изнутри, по нити, дотянуться до меня он больше не мог, моя кровь отняла у него этот ход, то он рванулся снаружи. Я