Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

и упорно. Я тёр витраж, пока вода в ведре не стала мутной, а руки не промерзли до костей. За работой вернулись мысли об облачном маяке. Что за название? Почему облачный? Почему деактивирован? Вопросы, вопросы, и не одного ответа. Я поднял голову и попытался разглядеть что-нибудь на чёрном небе. Яркие звезды и только, ни единого облачка. Какой, к чёрту, облачный маяк? Может, это метафора?

Ладно, бесполезные мысли отвлекают от дел насущных, пора на рыбалку.

Я спустился в спальню и основательно оделся: полушубок, вторые штаны поверх первых, варежки. Пожалел, что нет вязаных бабушкиных носков. Накинул капюшон с меховой опушкой и вышел за дверь со снастями в руках. Боцман порывался пойти со мной, но едва сунул нос на морозный сквозняк, дал дёру и скрылся на втором этаже. Сегодня выдалось на редкость холодно, по ощущениям, градусов двадцать пять ниже нуля.

Спуск к воде снова обледенел, пришлось идти осторожно, мелкими шагами, а когда добрался до места, где рыбачил в прошлый раз, не сдержавшись, выругался в голос. льду!

— Да чтоб тебя! Снова всё во льду!

Ладно, хотя бы океан спокоен, и шторм, который я проморгал в прошлый раз, не ожидался. Я вернулся в Маяк за киркой и по пути заглянул в грот к Мирель. Она устроилась под сводом, выбравшись из воды и доедала повидло, уже почти очистив ковшик.

— Ли-и-ипко-о-о, — сообщила она, показывая на рот и пальцы.

— Извини, ничем не могу помочь, — улыбнулся я, развёл руками и пошёл отбивать себе место для рыбалки.

Расчистив небольшой пятачок, кое-как уместился на нём и закинул удочку. Две обледеневшие шлюпки у берега навели на мысли: вот бы туда, подальше от берега, где глубина и рыба другая. И спиннинг бы сюда хороший, лёгкий, с блесной. Я представил, как забрасываю блесну с борта и тащу зубастую щуку. Но щука — рыба речная, озерная, а здесь наверняка можно было изловить и тунца.

Через час в сугробе лежало шесть крупных рыб. Я основательно промёрз, ног не чувствовал совсем, зато улов оказался хороший. По старой привычке прощупал каждую рыбину на предмет кристаллов, но снова ничего не нашёл. Да и ладно, рыба — не сундук сокровищ, это пища, а рыба с лимоном вообще просто идеальна. Удивлю Мирель.

Я посмотрел на чёрные клубы тумана вдалеке. Почему-то вспомнилось, что мне семьдесят лет, и по-стариковски погрозил туману кулаком.

— У-у-у, вражина!

И сам же над этим посмеялся. Нет, мне не семьдесят, уже нет.

Вид замёрзших лодок напомнил о когге. Под утёсом ютился мой корабль, о котором я давно уже не вспоминал. Выглянул за обрыв. Скованный льдом наполовину, примёрзший к мешкам с песком и скале, когг представлял собой печальное зрелище. Мерцающий голубой лёд спускался с утёса вниз, сжимая судно в крепких объятиях. Ну, хотя бы держится крепко, а ледяной плен позволил коггу пережить шторм.

— Что ж, дружище, отдыхай до весны, потом обязательно тобой займусь, — пробормотал я и поспешил сойти с ледяной шапки, чтобы не соскользнуть в океан, затем присел на колено и вгляделся под ноги. Где-то глубоко под коркой светился точкой маленький синий кристалл. Интересно, когда лёд растает, он останется?

Хватит, пора идти греться.

Я спустился с утеса медленными и осторожными шагами, чтобы не навернуться. Шесть рыб лежали в сугробе. Собирая рыбу в ведро, вспомнил, что охлаждать рыбу теперь нечем. Синие кристаллы пошли на факел, а Маяк нагревался теперь так, что можно ходить в одной рубахе. Оставил ведро на улице, прямо в снегу, прихватив две рыбины на обед. Или на ужин. Я, честно говоря, уже не понимал, какое сейчас время суток.

Закрыв за собой дверь, снял варежки, сунул их в карман полушубка и заглянул в грот. Мирель уже дремала. А что ещё делать в кромешной темноте? Ковшик блестел первозданной чистотой, ни капли повидла не осталось.

— Есть ещё? — спросила она, зевая.

— Есть лучше, — сказал я, забирая ковшик. — Жареная рыба. Вот наловил, сейчас начну готовить.

Мирель прямо вся просияла. А ещё говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок!

— Как приготовлю, вернусь. Кстати, та жёлтая кислая штука тоже будет! — я уже закрывал дверь, но обернулся.

— Слушай, Мирель, а куда ты дела Марко? Скормила кому-то?

— Мо-о-ожет быть, — она лукаво улыбнулась и склонила голову к плечу.

— Нет, серьёзно! Это же не просто так, исчез человек и всё.

— Просто так, — глаза девушки блеснули, а голос звучал так, словно мы обсуждали её маленькую хитрость, и, кажется, она не собиралась её раскрывать. Ох уж эта русалка!

Поднимаясь, я задержался возле окна. Интересно, сколько ещё продлится эта ночь? Если сезон, то, наверное, месяца четыре. Вспомнились слова Инесс о том, что в журнале нет никаких упоминаний про ночь. Что ж, значит, пора оставить запись самому и лучше сейчас, пока не забыл.

Я миновал ещё два этажа и вошёл в кабинет. Давненько сюда не заглядывал, а последнее время в нём хозяйничал Каспар. Поставив свечу на стол, сел в потёртое кресло. Всё осталось на своих местах: старые бумаги, несколько карандашей, подзорная труба. Разве что карты, которые рисовал старик, теперь лежат здесь же, на столе, свёрнутые и аккуратно перевязанные веревкой, а не на полках, как раньше. Убрав их в сторону, я подвинул вахтенный журнал, нашёл страницу с записями о смене сезонов и вооружился карандашом.

Вздохнув, между строками «Зима» и «Весна» вписал в стиле предыдущих записей, нагнетающих жути: «Солнце уйдёт до весны, подготовься. Ищи кристаллы». А про себя подумал: — А ведь чтобы победить тьму, иногда достаточно вкрутить лампочку.

Отложил карандаш, сунул руку в карман, вытащил циркуль и повертел его в руках, вспомнив отца, сурового, но добродушного человека. Вспомнил, как сидел в каморке под лифтом и также при свете настольной лампы заполнял журнал посещений: «Этот в 301. Тот в 219. А к Петровым пришёл курьер. Эти курьеры зачастили, то открой им, то закрой». Кажется, я перестал быть таким ворчливым. Или просто привык?

Навалилась какая-то усталость, захотелось прилечь. Я кашлянул и шмыгнул носом. Вот те раз, простыл что ли?

Закрыл журнал и убрал в ящик вместе с циркулем. А теперь карты Каспара.

Капитан провёл здесь много времени, мне казалось, что он рисует их для себя, чтобы взять в дорогу. Эх, мой отец ни за что бы не поверил, расскажи ему кто-нибудь, что приключилось с