Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

Ведь вокруг них никого не было.

Перепугались и остальные. Резкими, отчаянными движениями паникеров прошедшие не одну битву солдаты водили стволами винтовок, выискивая источник голоса. Тихо запела Лана, накрывая их куполом щита. Один лишь Килиан, хоть и тоже боялся, но не спешил предпринимать что-то для защиты.

— Прекратить панику! — команда ученого звучала бы более убедительно, если бы его собственный голос не дрожал, — Этот голос. Он слишком низкий. К нему примешаны нотки инфразвука. Именно это пугает вас, действует напрямую на нервную систему.

— Откуда он исходит?! — спросил Тэрл с твердым намерением, найдя источник этого «интразвука», разрядить в него весь магазин.

— Откуда-то сверху…

— Грядет рассвет, — повторил голос.

И на этот раз отследить источник звука не составило труда. Собственно, догадаться можно было еще в первый раз, — но слишком уж невероятна была догадка.

— Это дерево… — озвучила общую мысль Лана.

Складка на стволе древнего дуба шевелилась, как будто рот, и голос раздавался именно из нее:

— Грядет Рассвет. Время Владык и время рабов. Время искалеченных тел и время искалеченных душ. Время погасших звезд в отражении моря. Время трех великих предательств. Предательство сердца расколет мир. Предательство крови обрушит империи. Предательство веры сожжет Небеса. Грядет Рассвет. Время рабов и время Владык. Так и станет.

— Ты понимаешь меня? — спросил Килиан, голой рукой потянувшись к древнему дубу, — О чем ты говоришь?

Но дерево не слышало его. Игнорируя вопросы, игнорируя нацеленное на него оружие, оно твердило:

— Грядет Рассвет Владык.

— Что такое Рассвет Владык?!

— Грядет Рассвет…

— Оно не слышит тебя, — голос Ланы по-прежнему звучал холодно и колюче, но в первый раз с момента стычки с зомби она решила обратиться к ученому, — Ты чувствуешь? Оно просто повторяет то, что знает. Повторяет, даже зная, что его никто не станет слушать…

— Это не только ему свойственно, — ядовитым голосом заметил он.

— А ваша способность общаться с деревьями? — торопливо спросил Тэрл, пока колдуны, чего доброго, не затеяли новую ссору. Гражданские…

— Уже пробовала, — ответила девушка, — Но это… не совсем настоящее дерево. Оно передает то, что получает, но получает оно это откуда-то извне. Как будто принимает чей-то сигнал. Собственного разума у него нет.

— И такое людям бывает свойственно, — прокомментировал Килиан, — В любом случае, нам нельзя здесь задерживаться. Длительное воздействие инфразвука чревато последствиями для нервной системы. Нам нужно двигаться дальше.

Возражающих не нашлось. Тэрл, однако, заметил:

— Мы не успеем пройти пятьдесят километров до темноты. Идти через этот лес в потемках — самоубийство. Нужно где-то разбить лагерь на ночь. Эжени, ваши растения смогут показать нам путь к какой-нибудь поляне?

— Они не мои, — хмуро ответила чародейка, в последние часы особенно мнительная к любому пренебрежению в свой адрес.

— Хорошо, НЕ ваши растения смогут найти нам поляну?!

— Смогут.

Они не понимали, просто не понимали!

Внешне Лана старалась сохранять спокойствие, но внутри ей хотелось рыдать и биться в истерике. Все эти взгляды… Они не понимали, что она чувствовала! Тэрл и остальные солдаты считали, что она вела себя неадекватно; они ничего не говорили об этом, но она чувствовала их отношение.

Они не понимали, как ей больно.

Лана чувствовала себя одинокой и непонятой. Не сказать чтобы она не привыкла к такому ощущению: хотя чародеи в Иллирии пользовались почетом и уважением за те силы, что им подвластны, в каждодневном общении их все равно предпочитали сторониться. Кто пожелает общаться с человеком, который говорит о странных и непонятных вещах, видит то, чего не видят другие, разговаривает с хомячком и плачет над «умершей» чашкой? Эжени всегда тонко чувствуют весь мир вокруг, чего никогда не понять людям, не умеющим или не желающим чувствовать подчас даже других людей. Даже Лейла, с которой Лана дружила с самого детства, могла не считать её сумасшедшей, но никогда по-настоящему не понимала. Они были хорошими подругами, но смотрели они на мир слишком по-разному.

Да, Лана привыкла быть одинокой среди людей. Гадким утенком, которому никогда не найти свою лебединую стаю. Но с Килианом, как ей казалось, все было совсем по-другому. Он не видел мир так, как она, но он хотел его увидеть. Стремился понять. Возможно, потому что сам он был столь же одинок.

Два одиночества встретились. Два замерзающих в холоде безразличия силились согреть друг друга.

Именно поэтому она назвала его другом и именно поэтому так сильно этой дружбой дорожила. Она дорожила этой дружбой… А он, казалось, делал все, чтобы дружбу разрушить. Сперва этот глупый поцелуй. Ну зачем, зачем он стал приплетать чувства, которым не было места? Зачем? Конечно, Лана понимала, что сама некогда поцеловала его первой. Но тогда это был просто выплеск эмоций, радость от того, что они остались живы. Она думала, что это понимает и Кили, что он не будет делать из этого далекоидущих выводов и питать ложные надежды. Ведь он пытался ее понять. Ведь она же рассказывала ему, кого любит на самом деле. Неужели он решил, что она может любить одного, а целоваться с другим? Или что его поцелуй заставит ее вдруг забыть о недоступном «принце»?

Когда же вскрылся обман с его экспериментами, Лана поняла, что Кили не понимает ее вообще. Он не понимает, что творит чудовищные вещи, — но вместо того, чтобы хотя бы попытаться понять это, он пытается убедить ее, что ничего плохого не сделал. Как ребенок, накалывающий бабочек на булавки и даже не пытающийся задуматься, что бабочкам тоже больно. Да, ребенок тоже просто не понимает. Но бабочкам больно. И точно так же больно было и Лане.

Она чувствовала себя преданной. Чувствовала, что ее открытостью, ее доверием цинично воспользовались против нее.

Вот почему нельзя открываться. Даже тот, кто кажется другом, кого она считала другом, все равно может причинить боль. Не со зла. Просто потому что даже он не поймет, чем именно причиняет ее. И именно поэтому после того разговора Иоланта Д’Исса вела себя холодно и отстраненно. Так легче.

Так безопаснее.

Путь продолжался. Ноги чародейки уже гудели от усталости, но она не жаловалась. Изо всех сил старалась не жаловаться. Еще утром она сказала бы о своей боли,