Фантастика 2026-85 - Stonegriffin

— Финник говорит, ты мог их убить. Всех.

— Мог.

— Но не убил.

Пит помолчал, подбирая слова.

— Что-то внутри… сдерживало руку. Каждый раз, когда движение становилось смертельным. Как будто одна часть меня боролась с другой — и та, которая не хотела убивать, оказалась чуть сильнее.

— Чуть сильнее, — повторила Джоанна задумчиво. — Этого хватило.

— В этот раз хватило. В следующий — не знаю.

Они замолчали. За стеклом прошёл охранник, бросил на них настороженный взгляд и двинулся дальше.

— Знаешь, — сказала Джоанна, — когда мы познакомились на Квартальной бойне, я думала, что ты просто симпатичная мордашка при Эвердин. Я принципиально не смотрела Игры, особенно после своих — слишком тревожно. «Мальчик с хлебом», романтика, все дела. Я даже жалела тебя немного — в снисходительном смысле, как жалеют щенков, которые не понимают, что их ведут на бойню. А успехи на Семьдесят четвёртых списывала на разыгравшееся воображение капитолийских журналюг.

— А потом?

— А потом ты начал убивать карьеров так, как будто всю жизнь только этим и занимался. — Джоанна повернула голову, и Пит почти физически почувствовал её взгляд сквозь стекло. — Я смотрела и думала: это не тот же человек. Не тот, которого я видела даже в лифте, когда мы столкнулись. Это кто-то другой в том же теле. И мне стало интересно — кто ты на самом деле, пирожочек?

— Сложный вопрос.

— У нас есть время. Ты всё равно никуда отсюда не денешься.

Пит усмехнулся, несмотря ни на что.

— Ладно. Если коротко — я сам не до конца понимаю. Что-то случилось со мной перед первыми Играми. Что-то изменилось. Появились навыки, которых не должно было быть. Знания, которые не принадлежали мне.

— Звучит как начало плохого фантастического романа.

— Ощущается примерно так же.

Джоанна хмыкнула.

— Ну, по крайней мере, твоя версия безумия полезнее моей. Я после Капитолия просто стала бояться воды. А ты научился убивать людей голыми руками.

— Это было до Капитолия.

— Тем более. Значит, ты изначально был чокнутым, а Капитолий просто добавил перчинки. — Она помолчала. — Мы тут все немного чокнутые. Кто больше, кто меньше. Главное — мы выбрались.

В изоляторе воцарилась тишина — не тревожная, а почти уютная.

— Она тебя ждёт, — сказала Джоанна после долгой паузы.

Пит не спросил, кто. Он знал.

— Каждый день приходит к изолятору. Стоит под дверью, требует, чтобы её пустили. Хэймитч еле удерживает — один раз она чуть не врезала охраннику, который пытался её увести. — Джоанна фыркнула. — Наша девочка в огне.

— Я знаю.

— И?

— И я попросил не пускать её.

Джоанна резко развернулась, прижалась ладонью к стеклу, будто хотела дотянуться.

— Почему?

— Потому что я не уверен, что смогу себя контролировать рядом с ней. — Пит говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Она — главный триггер. С солдатами, с Финником — я смог удержать руку. Но у меня не было на них такого… эффекта. С ней может быть иначе. И если я причиню ей вред…

Он не договорил.

— И какие же чувства она вызывает в тебе? — спросила Джоанна тихо.

Пит закрыл глаза.

— Две вещи одновременно. Любовь — ту же, что и была. Настоящую. И что-то другое… тёмное. То, что они туда вложили. Когда я думаю о ней, эти вещи сталкиваются, и я не знаю, какая победит в следующую секунду.

Джоанна молчала, переваривая услышанное.

— Мне нужно время, — продолжил Пит. — Чтобы разобраться. Научиться отличать настоящее от вложенного. Пока я не буду уверен — я не могу рисковать. Не с ней.

— И сколько?

— Не знаю. Недели. Может, больше.

Джоанна смотрела на него сквозь стекло, и в её глазах было что-то непривычное — не насмешка и не сарказм, а понимание. Понимание человека, который знает, каково это — носить внутри себя поврежденное нутро.

— Ладно, пирожочек, — сказала она наконец. — Я передам ей. Что ты не сломлен окончательно. Что не ненавидишь её. И что тебе нужно время, чтобы собрать себя по кусочкам.

— Спасибо.

— Не благодари. — Она поднялась, отряхнула штаны. — Я делаю это не ради тебя. Просто не могу смотреть, как она себя изводит. А у меня, знаешь ли, лимит на наблюдение чужих страданий в день.

Она направилась к двери, остановилась и обернулась.

— И, пирожочек?

— Да?

— Если тебе станет совсем скучно в твоей стеклянной коробке — могу приходить. Развлекать беседами. Или молчанием. Или… — она игриво повела бровью, — чем-нибудь ещё, если вдруг стекло окажется не таким уж непроницаемым.

— Ты неисправима.

— Это часть моего обаяния.

Она подмигнула и исчезла за дверью, оставив после себя странное ощущение тепла в стерильном холоде изолятора.

***

Ночью — если это была ночь — Пит сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и пытался навести порядок в голове.

Он закрыл глаза и потянулся внутрь — туда, где раньше чувствовал границу между собой и Уиком. Границы больше не было. Вместо двух отдельных пространств — одно общее, с размытыми краями и спутанными воспоминаниями.

И всё же…

Ты здесь, — подумал он, обращаясь к той части себя, которая несла навыки и инстинкты другой жизни.

Ответ пришёл не словами — образом. Тёмная комната. Два силуэта друг напротив друга. Один — Пит, каким он был до всего: светлые волосы, мягкое лицо, руки пекаря. Другой — высокая тёмная фигура с глазами, видевшими слишком много смертей.

Я всегда здесь, — пришло ощущение. — Я часть тебя. Был частью с того момента, как ты проснулся перед первой Жатвой.

Что произошло? Почему мы снова разделены?

Образ изменился. Тёмная фигура шагнула ближе, и Пит увидел лицо — своё же, но старше, жёстче, со шрамами, которых у него никогда не было.

Стресс, — пришёл ответ. — Ядро нашей личности среагировало и пробудилось.

И теперь?

Теперь нам нужно снова стать одним. Не двумя голосами — одним человеком с двумя наборами памяти. Тёмная фигура протянула руку. Капитолий повредил связи. Пытался разорвать, использовать. Но они не понимали, что делают. Не понимали, с чем имеют дело.

Пит смотрел на протянутую руку.

Как?

Время. Работа. Принятие. Образ начал растворяться по краям. Ты должен принять меня не как отдельную личность, а как часть себя. Мои навыки —