Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

скрываемым недоверием. Но в этом же заключалась их слабость: они были наемниками. Хорошими бойцами, но наемниками. Они сражались за жалованье, за кров и за право жить в столице Княжества, которая смотрела на них сверху вниз, как чистокровная борзая смотрит на дворнягу.

Воевода Гросский с удовольствием нанял их на службу в Императорскую гвардию, не преминув заметить, что я разбрасываюсь ценными бойцами, как мальчишка — фантиками. Старик был по-своему прав, но я стоял на своем.

Мне были нужны не наемники, а верные единомышленники, которые будут сражаться до последней капли крови, потому что за их спинами — родные земли, матери, отцы и братья с сестрами. Бойцы, для которых Псковщина — не место службы, а дом. Единственный дом, ради которого стоит умирать.

Чем больше я общался с Волховским-старшим, тем больше проникался мыслью о том, что Империи грозят серьезные потрясения, и хотел подготовиться к ним по максимуму. Старик многого не договаривал, и за каждым его словом, за каждой оборванной фразой и многозначительной паузой скрывалось что-то, чего он не решался произнести вслух. Его тревога не была мотивирующей или показной — она была искренней. Тревога человека, который видит приближающуюся бурю и знает, что укрыться от нее смогут не все.

Я обвел взглядом строй и сделал шаг вперед. Снег захрустел под босыми ступнями, и шестьдесят пар глаз уставились на меня. Шестьдесят молодых ариев, каждый из которых убивал на Играх и знает цену крови. Шестьдесят потенциальных союзников или шестьдесят потенциальных врагов. Грань между первым и вторым этим утром была тоньше лезвия клинка.

— Вы все мои ровесники, — начал я, и голос, усиленный Рунной Силой, разнесся над плацем, перекрывая вой ветра. — Каждый из вас прошел через Игры. Каждый из вас убивал, терял друзей и братьев, обретал руны ценой чужих жизней и собственных ночных кошмаров. Я не буду лить вам в уши имперский пафос — вы его наслушались достаточно.

На площади воцарилась гробовая тишина. Стало отчетливо слышно далекие завывания ветра и шорох снежной крупы, заметающей плац. Я вытер глаза тыльной стороной ладони и продолжил.

— Задача, которая стоит перед нами, настолько же проста, насколько опасна. Мы должны защищать Псковщину от Тварей. Не Империю — Псковщину. Ваши родные деревни, ваши города, ваших матерей и сестер. Не мне вам объяснять, что мы будем первыми, кто шагнет в Прорыв, первыми, кто примет на себя тяжесть первого удара. Прорывы здесь случаются чаще, чем где-либо в Империи, потому что мы находимся на западном ее рубеже. Так было всегда. Так будет и впредь. И каждый раз, когда разверзнется очередная адская дыра и из нее полезут Твари, именно мы встанем между ними и теми, кого призваны защищать.

Я сделал паузу и обвел строй глазами. Парни внимательно слушали меня, но мерзли и терпеливо ждали, когда я закончу болтать и позволю им согреться в движении. Рунная Сила защищала от обморожения, но не от дискомфорта.

— Я говорю «мы», потому что никогда не прятался ни за чьими спинами — не буду прятаться и за вашими, — продолжил я, подняв левую руку, демонстрируя одиннадцать рун на запястье. — Руны тому свидетельство. Каждая из них оплачена кровью и куплена ценой, которую знаю только я, и с которой живу каждый день — каждый удов день. Я не требую от вас того, что не готов сделать сам. Я не прошу от вас жертв, которые не готов принести первым. Я — ваш князь, но я — такой же боец, как вы. Я выйду на тренировочный плац, и буду сражаться рядом, а не наблюдать за тренировкой из теплой казармы.

Мне показалось, что тишина сгустилась еще больше. Шестьдесят пар глаз буравили меня — оценивая, взвешивая и примеряя мои слова к собственному опыту.

— Я, как и вы, хочу быть уверен, что не получу удар мечом в спину, — продолжил я. — Знаю, что некоторые из вас здесь не по своей воле. Знаю, что некоторые ненавидят меня. Знаю, что некоторые считают меня Изборским байстрюком, выскочкой, самозванцем, занявшим трон, который ему не принадлежит. Знаю — и не собираюсь переубеждать вас в обратном. Думайте что хотите, но запомните одно: в бою мне плевать на вашу родословную, ваши обиды и вашу ненависть. Мне важно только одно — прикроете вы мне спину или нет. Как и вам должно быть важно только одно — прикрою ли я вашу.

Я выдержал долгую паузу. Ветер снова взвыл, и снежные вихри закружились над плацем, забивая глаза и засыпая волосы белой крупой.

— Я постараюсь участвовать в каждой тренировке, — заверил я парней. — Уверен, что мне есть чему поучиться у многих из вас, а вам — у меня, но до наставника мне еще далеко. Им для нас станет князь Вадим Гдовский!

Ответом мне было молчание, но я не ждал аплодисментов или здравиц. На Играх ариев не учили рукоплескать речам командиров — их учили убивать. Одобрение арий выражает клинком, а не хлопками, но молчание это было красноречивым.

Гдовский широко улыбнулся — зубасто, по-волчьи, как улыбался на Играх, когда мы, его подопечные, показывали хороший результат. Взгляды парней обратились к нему — они оценивали нового командира с профессиональным интересом хищников, изучающих более сильного собрата.

Я отказался от присутствия на первой тренировке Волховского-старшего и воеводы, несмотря на усвоенный урок. Организованного покушения я больше не боялся — после казни мятежников желающих пополнить список обезглавленных стало заметно меньше. А от предательского удара мечом в спину не могло защитить ничто.

Старик спорил, всячески предостерегал от юношеской бравады и призывал к осмотрительности. Его голос, обычно ровный и менторский, срывался на сухой скрежет, когда он повторял одно и то же — что я слишком молод и беспечен. Что нож в спину всаживают не в бою, а за обедом, и часто не враги, а друзья.

Но я не сдавался. Потому что если я начну прятаться за спинами стариков, то парни никогда не увидят во мне своего. А мне нужно было, чтобы увидели бойца, такого же, как они сами. С шрамами, синяками и готовностью получить по морде на тренировке.

Волховский все же наблюдал за происходящим, находясь внутри казарм. Я чувствовал приглушенную мощь его ауры — далекую и едва ощутимую. Двадцать рун старика пульсировали где-то за толстыми каменными стенами, и их присутствие одновременно успокаивало и раздражало. Успокаивало, потому что знал: если случится непредвиденное, старик вмешается быстрее, чем