Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Я остановился ровно на том месте, где стоял в ночь, которая изменила мою жизнь и меня самого. Стоял на коленях, и смотрел, как умирает мой отец, мои братья и моя сестра. Воспоминания нахлынули разом, безжалостно и неудержимо, стараясь прорвать плотину, которую я старательно возводил месяцами.

Я удержал их в глубинах памяти и не дал волю эмоциям. Прошлое исчезло. Оно превратилось в угли — в те самые угли, которые хрустели у меня под ногами. Дом, семья, детство, звонкий смех, сказки, которые я читал братьям, поцелуи с первой девчонкой на чердаке — все сгорело в огне, который зажег человек, чье имя я теперь носил. Человек, которого я обезглавил собственноручно. Человек, чей трон я теперь занимаю.

Я стоял посреди руин и молчал. Горло перехватило — не от холода, а от тоски, которая была сильнее любой физической боли. Она напоминала мне, что я все еще человек, а не машина для убийства, не цепной пес на привязи, не шахматная фигура в чужой партии.

— Здесь князь Псковский убил мою семью, — сказал я и повернулся к Алексею.

Он молчал, ожидая продолжения прерванного в машине разговора, и был необычайно серьезен. Его серые глаза потемнели, приобретя стальной, почти свинцовый оттенок, а черты лица — обычно мягкие и подвижные — заострились, словно высеченные из камня. Ветер трепал его светлые волосы, забрасывая снежную крупу на меховой воротник, но Алексей не замечал ни холода, ни снега. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который вот-вот скажет что-то важное — с напряженным, почти болезненным вниманием.

Я даже заподозрил на мгновение, что его образ шута и балагура — лишь маска, за которой скрывается настоящий Волховский — такой же рассудительный и опасный, как его прадед.

— Я тоже был наследником Рода, тоже не собирался на Игры и без устали тренировался, потакая железной воле отца, — тихо сказал я и обвел взглядом обугленные стены, словно ища в них подтверждение своим словам. — Вот здесь, в этом зале, отец ставил мне руку для удара с восьми лет. Здесь я проливал первую кровь — свою, не чужую, и считал синяки и ссадины после каждой тренировки. Сама мысль об убийстве человека ради получения руны казалась мне кощунственной, ибо все мы созданы по образу и подобию Единого. Я был мальчишкой, Алексей. Обычным мальчишкой, который любил сладкое, дрался до первой крови с друзьями-безрунями и воровал яблоки из соседского сада.

— Без рун на запястье у ария нет шансов выжить среди рунных князей и княжен, — продолжил я и перевел взгляд на Алексея. — Разве что сбежать куда подальше и наняться в дружину, а там уж — как повезет. Служить простым воином, спать в казарме, есть из общего котла и надеяться, что тебя не узнают и не донесут. Если бы мой брат Свят остался жив и в будущем вернулся с Игр, то рано или поздно убил бы меня и стал первым наследником Рода Изборских. Александр бы поступил с тобой так же…

Я замолчал, продолжив смотреть Алексею прямо в глаза. Эти слова нужно было сказать в тот самый день, когда он переступил порог моего кабинета с бутылкой водки в руке и дерзкой ухмылкой на лице.

— Он уже не вернется, но я не виню тебя, как и прадед, — спокойно произнес Волховский, давно приняв как данность то, что другой на его месте превратил бы в повод для кровной мести. — Ты говоришь это, потому что пытаешься загладить чувство вины?

— Нет, не поэтому, — сказал я, сделал шаг вперед и остановился. Между нами оставалось не больше полуметра — расстояние удара мечом, на котором арии стоят только если доверяют друг другу. — Или ты обретешь рунную силу, или погибнешь — другого не дано!

— Я могу погибнуть и с рунами на запястье, — Алексей усмехнулся, медленно поднял левую руку и снял перчатку — его единственная руна ярко мерцала золотом в тусклом зимнем свете. — Твоего отца… Прости, князя Псковского не спасли шестнадцать таких! Так какой смысл убивать, если это не гарантирует выживания?

— Без рун ты сдохнешь с гарантией, а с ними можешь побороться за собственную жизнь, — пояснил я, подавив раздражение.

Раздражение было направлено не на Алексея, а на мир, который не оставляет места для идеализма. На Империю, которая перемалывает своих детей, как жернова перемалывают зерно. На руны, которые требуют крови, чтобы одарить силой.

— Ты такой же удов идеалист, каким и я был когда-то, и тебе, как и мне, был нужен толчок. Был нужен тот, кто заставит подняться на первую ступень рунной лестницы. Я сделал это — можешь не благодарить!

Я произнес последнюю фразу с горькой иронией, которая удалась мне значительно лучше, чем предыдущая шутка в лимузине. За этой иронией скрывалась правда, которую я не хотел произносить вслух: я заставил Алексея убить человека не ради его блага. Я заставил его убить, потому что мне нужен был рядом рунник, а не безрунный арий.

— А если я не хочу подниматься по этой удовой лестнице⁈ — закричал Алексей, растеряв самообладание, с болью, которая копилась внутри слишком долго. — Мне каждое утро не бабы снятся, а кошмары, понимаешь⁈ Я вновь и вновь рублю голову этому бедолаге! Каждую ночь, Олег! Каждую удову ночь! Я вижу его шею, вижу сверкнувший клинок в своих руках, вижу, как кровь хлещет на камни, а голова катится и ударяется о прутья решетки. Я просыпаюсь с криком и не могу заснуть до рассвета, потому что боюсь снова увидеть это!

Хладнокровие как ветром сдуло, и передо мной снова появился эмоциональный и подвижный как ртуть парень. Маска рассудительного собеседника, которую он носил весь день, раскололась, как ледяная корка на весенней реке, и из-под нее хлынуло все то, что Алексей так старательно прятал — страх, отчаяние и отвращение к самому. В его глазах стояли слезы, а лицо было искажено гримасой ненависти.

Я знал это чувство. Знал так же хорошо, как знают старого врага. Мои первые убийства на Играх Ариев преследовали меня точно так же — навязчивые и неотвязные. Каждую ночь я видел лица убитых — их глаза, расширенные от ужаса, их рты, раскрытые в беззвучных криках, их руки, тянущиеся ко мне в предсмертных жестах — то