Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Такова наша жизнь, — философски заметил я, не желая пускаться в опасные дискуссии на тему государственного устройства.

Такие разговоры — скользкая дорога, ведущая прямиком к обвинению в измене, которое в нашей Империи предъявляют всем, кто осмеливается усомниться в мудрости существующего порядка.

— Ты хотя бы знаешь, что человек, которого ты называешь своим отцом, таковым и является…

— Только биологически! — Алексей покачал головой и посмотрел мне в глаза. — Меня воспитал прадед. Он проводил в Волховске каждую свободную минуту и учил всему, что знает сам. Учил фехтовать — не для Игр, а чтобы я мог защитить себя. Учил читать людей — по глазам, по жестам, по языку тела. Учил думать на три хода вперед, как в шахматах, потому что ставкой в предстоящих партиях будут не фигуры на доске, а собственная голова!

Я уже не раз пожалел, что взял в поездку Волховского. Он был непохож на себя — слишком серьезен и рассудителен. Тот Алексей, к которому я привык — шутник, балагур и записной бабник остался где-то в Пскове, а в лимузине сидел другой человек. Человек, который думал о смерти братьев и сестер, об испорченном детстве и о будущем, которого у него, возможно, нет.

Неожиданно пришло осознание, что мне нужно побыть в одиночестве. Сбежать куда-то на пару дней, чтобы не видеть опостылевших рож и не слышать утомительных речей. Залезть в какую-нибудь нору, как раненый зверь, зализать раны и выспаться — по-настоящему, без кошмаров и пробуждений в холодном поту.

Бюрократы Псковского княжества знали свое дело, государственная машина работала подобно надежному, хотя и не слишком эффективному механизму, и мое отсутствие никак на нем не сказалось бы. Козельский проследит за тем, чтобы бумаги были подписаны, подати собраны, а жалобы рассмотрены. Волховский-старший присмотрит за тем, чтобы никто не устроил очередной мятеж в мое отсутствие. А Гросский — за тем, чтобы Твари не вырвались из Прорывов, если они случатся.

Мы выехали на окраину города к границе княжеских владений, миновали распахнутые настежь ворота, и машина медленно покатилась по гравийной дороге, по обе стороны от которой, словно древние часовые, стояли заснеженные ели. Их тяжелые ветви были согнуты под тяжестью снега, и некоторые касались земли, образуя белые шатры, под которыми я когда-то прятался, играя с братьями в снежки.

— Почему ты не взял в поездку Ладу? — неожиданно спросил Алексей.

Вопрос застал меня врасплох. Имя Лады висело между нами, как незримая стена, о которую мы оба боялись расшибиться. Я с трудом скрыл раздражение, вспомнив слова Козельского о том, что окружать себя сразу тремя Волховскими не слишком разумно.

— Ты ждешь искреннего ответа или несмешной мужской шутки? — спросил я.

— Искреннего, я не часто о ней заговариваю, — ответил Алексей.

Он серьезно заговорил о сестре впервые, это была правда. И заговорил очень некстати, потому что я и без него не знал, куда деться от собственных мыслей. Рассказать ему о том, что случилось на Играх, я не мог, а без этого объяснить раздрай, царящий в моей душе, было невозможно.

Лада и Забава. Две дороги, каждая из которых манила меня по-своему. Третья — пятнадцатилетняя дочь Императора, которую я видел всего пару раз. И я, стоящий на развилке, как герой древних сказаний — только в сказаниях обычно указывают, что ждет путника в конце каждой, а меня ждала полная неизвестность.

— Я заблудился в себе, словно в трех соснах, — признался я и отвернулся к окну, за которым заснеженные ели расступились, открывая вид на подъездную аллею. — Ты же ходок и можешь меня понять. Одна женщина — это полбеды. Две — это беда. А две, одна из которых — дочь Императора, а другая — сестра единственного друга… Это не беда, Алексей, это катастрофа!

— Нет, не могу! — он отрицательно покачал головой, и на его губах появилась тень прежней, привычной улыбки — горькой и ироничной. — Я не испытывал ни к одной из своих девиц никаких чувств. Даже страсти не испытывал, если честно. Бежал от себя и прятался в чужих постелях, чтобы скрасить одиночество. Это было не удовольствие, а обезболивающее, которое действует слабее и отпускает быстрее. С момента приезда в Псков у меня никого не было, и я прекрасно себя чувствую…

— Добавь еще «потому что рядом со мной есть ты», — съязвил я и невесело усмехнулся.

Шутка вышла неловкой и плоской — из тех, что произносят не для того, чтобы рассмешить, а чтобы разрядить напряжение, которое становится невыносимым.

— Добавил бы, если бы ты не запер меня в той клетке, — ответил Алексей.

Пока я размышлял, как лучше отреагировать на реплику Алексея, машина въехала в заснеженный двор, обогнула обледеневший и остановилась у обгоревших руин парадного входа моего бывшего дома.

Я замер. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя через стекло на то, что осталось от места, где прошло мое детство. Руки непроизвольно сжались в кулаки, а руны на запястье полыхнули жаром, пробуждая агрессию и наполняя тело Силой.

— Пойдем, — сказал я, постаравшись, чтобы это не прозвучало как приказ, и открыл дверцу.

Я ступил в снег, и в лицо дохнул обжигающий холод. Убирать его было некому, и он доставал до днища лимузина. Я прошел несколько шагов и осторожно поставил ногу на обугленную ступень. Она жалобно скрипнула, грозя обрушиться, но я поднялся на крыльцо и оттолкнул ногой покосившуюся, висящую на одной петле и честном слове дверь.

Дом был мертв и восстановлению не подлежал. Крыша обрушилась внутрь, и почерневшие балки лежали крест-накрест, образуя нагромождение обугленных досок, из которых торчали ржавые гвозди и скобы. Стены сохранились лишь частично — правая, выходившая на сад, рухнула полностью, и сквозь зияющую брешь виднелись заснеженные кроны деревьев. Левая стена стояла — закопченная, покрытая трещинами, с пустыми глазницами окон, в которых блестели осколки почерневшего стекла.

Запах гари почти выветрился, пахло особенным запахом запустения, который появляется в брошенных жилищах — запахом отсутствия жизни и пустоты. Мороз пробирал до костей — стены больше не держали тепло, и ветер гулял в развалинах, задувая снежную пыль в каждую щель.

Я осторожно продвигался вперед, в бывшую гостиную — меня тянуло туда, словно магнитом. Под ногами хрустели обломки штукатурки, куски стекла и осколки посуды — все, что могло сгореть, сгорело. Алексей молча