Фантастика 2026-173 - Александр Вольт

— Как ты смеешь, змееныш? — Бейлор стиснул кулаки и стал наливаться кровью. — Ты ответишь за это!..

— У меня есть право… не отвечать вам, — невесело улыбнулся Дик, сам будучи не многим румянее рубашки смертника. — Принимаете условия?

— Нет!

— Тогда не буду спрашивать, вызываю вас на этих условиях. Можете не драться, засчитаю вам поражение. Начнем с конца? Меттль?

Младший брат встал, покачиваясь, как лунатик, и занес меч. Дик ударил два раза, и меч Меттля отлетел под стол.

— Подними. Пригодится, — посоветовал Дик. — Дальше, — он острием меча указал на Бейлора, но тот уже ринулся вперед, сметая стулья и ничего не видя перед собой. Дик отскочил, опасаясь, что самый бешеный братец из "бешеной тройки" напорется на его меч всем своим грузным телом, а Дик не успеет отвести клинок. Но, вслепую размахивая мечом, как безумная мельница, Бейлор несколько раз пронесся мимо, а потом налетел на стену. Меч выпал из его руки, а средний брат, опустился на пол рядом с ним и заплакал.

— Да что с вами? — Дик тоже чувствовал странный туман и слабость. — Неужели мой приговор настолько лишил вас сил? Увы, это значит то, что он вполне справедлив. Очнитесь, у вас еще у каждого по две атаки! А у вас — три, барон, — Дик отсалютовал мечом Мориксу. Тот неохотно сполз со стола и сделал довольно удачный выпад. Дик от неожиданности едва не пропустил его. Потом снова нападение и более уверенная защита. Потом Дик, сам не зная почему, нанес легкий укол в кисть, и взрослый сильный мужчина выронил меч, словно тот жег ему руку.

— Дальше? — спросил Дик.

Барон безнадежно покачал головой и вернулся на место. Дик обвел мечом комнату, вызывая желающих продолжать поединок. Но никто из братьев не имел моральных сил драться с ним.

— Вы принимаете поражение? — Дик не понимал, как победа оказалась столь легкой.

— Да, принимаем, — ответил за всех бывший барон.

— Посмотрите на свои мечи, гербы исчезли, они больше не именные… — Дик тоже говорил через силу и едва держался на ногах. Наконец он понял, что это рвется вековая связь крови, и вздохнул свободнее, догадавшись, что это скоро закончится. В его власти разрубить эту связь. Остался последний шаг.

— А девизы остались, — с детским удивлением Меттль повернул меч другой стороной. — Разве так бывает?

Здоровяк Бейлор трясся, как в лихорадке, жалобно всхлипывал, тёр кулаком глаза и всё лицо, стараясь прогнать судорогу.

— Мечи именные, — тихо пояснил Морикс. — Но теперь безымянные. Потому что у их хозяев больше нет имени, — его голос прервался. Бывший барон поднял глаза на Дика. На его лице пролегли сейчас глубокие горькие борозды, и Морикс стал казаться гораздо старше. Дик мельком подумал, что ведь они — тоже странствующие рыцари, а значит, срок их жизни условно бесконечен. Интересно, сколько им сейчас? И сколько они ещё проживут с новым именем, основав новый "бешеный" род?

— Если всё правильно, — он постарался придать голосу уверенность, — должны появиться новые гербы, уже с зачерненным полем. Как вас зовут, рыцарь?

— Мор… Морикс Гравилор, — выговорил старший брат и почувствовал прилив сил настолько, что решил встать и выпить вина. На его мече чернела прямоугольная метка, словно клеймо преступника. Герб остался прежнего рисунка и очертаний, но стал теперь совсем черным, кроме золотого деревца и крошечной яркой точки путеводной звезды.

— Дальше, — кивнул Дик, младшему.

— Меттль Гравилор, — покорно представился тот, не спуская взгляда со своего меча. И ушел в угол, кусая губы в бессильном гневе.

Средний брат, до которого всё доходило в последнюю очередь, совсем распустился. Он долго ныл и качал головой, прежде чем признаться, что его имя теперь стало волчьим вдвойне: Бейлор Гравилор. После этого выпил залпом поднесенный ему полный стакан дубового сока и обрел привычную мощь и злость.

Старший брат тем временем выполнял второстепенные условия договора: собирал в библиотеке форта все грамоты и огромные фолианты с изображением прежнего герба и выбрасывал их через окно во двор. Меттль с остервенением сдирал со стены щиты и с треском швырял за окно, а Бейлора послали принести ведерко смолы. Дик наблюдал за этим всё так же бесстрастно, сунув руки в карманы, больше не опасаясь нападения братьев.

Под конец они вышли во двор, и Меттль принес факел. Груда фигурных досок и старинных пергаментов вспыхнула легким оранжевым пламенем с зелеными завитками. Меттль ещё плеснул поверх дубового сока, и зубы в пасти огня стали синими. Сверху на один щит поставили ведерко смолы, чтобы разогрелась. Видя, что условия договора не нарушаются, Дик вполголоса заметил Мориксу:

— Хоть в этом вы оказались людьми чести. Рад. У вас ещё остались ко мне претензии?

Новоиспеченный в этом ритуальном костре сэр Гравилор-старший угрюмо покачал головой:

— Нам сейчас не до вас, рыцарь. Вы свободны.

Дик заметил, как в глазах старшего брата, отражается гибнущее в огне всё прошлое его рода и закипают слезы. Он тронул Морикса за локоть:

— Поверьте, сэр Гравилор, мне видеть гибель этого рода не менее горько, чем вам.

Меттль поднял голову от костра и уронил факел. В его глазах блеснуло понимание.

— Мы родня? — он поймал Дика за руку.

Тот качнул головой с той же призрачной улыбкой всеведения, которую братья уже видели у него на лице:

— Уже нет.

И выскользнув из пальцев Гравилора-младшего, свернул за угол, к конюшне.

Когда Дик выводил коня за ворота, Бейлор поднялся на крепостную стену и шел туда же с ведром расплавленной смолы. Дик остановился по ту сторону ворот, закрыл их и ждал, отойдя в сторону. Средний брат остановился над той створкой, где прибит герб. Дик вполне понимал его чувства и отчасти даже разделял их[1]. Но почему-то знал, что хотя он — враг, ни капля смолы его не заденет. С тоской в последний раз он взглянул на западный красно-синий герб и похлопал по шее Олевира, шарахнувшегося в сторону и нервно храпящего, когда сверху на ворота полил черный водопад, затапливая чужие цвета.

Дик поднял меч и его концом стер смолу с серебряной звездочки, отдавая последние почести гербу своей матери, чей род теперь не будет знать позора от недостойных потомков… Кроме, разве что, него самого.

Мысленно посмеявшись над собой за такую сентиментальность, Дик оседлал