Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

А ещё меня волновала фраза…

«Нас уже лезали».

Мэй обронила это, взбивая подушку, легко, как роняют про старый переезд или про детскую свинку, с той минуты эта фраза сидела во мне, как игла, обломившаяся под кожей. Я откладывал карандаш, возвращался к схемам, и рука сама съезжала на чистое поле и рисовала не линию разреза, а тонкую белесую полоску вдоль нижнего края моста.

Рубец. Старый, выцветший до цвета кожи, почти рассосавшийся. Вчера, до реплики Мэй, я честно держал его в графе непонятного: мало ли, грыжу общую убирали в детстве, аппендикс у кого-то из двоих, у сросшихся и не такое оперируют. Теперь эта графа сгорела. Полоска лежала ровно там, где хирург входит в общий живот торакоомфалопагов, по нижней границе сращения, и длина её, если я верно восстановил в памяти, была не аппендикулярной. Это был след большого доступа. Их вскрыли на всю зону сращения, дошли до чего-то, и это что-то оказалось таким, что хирурги отступили, зашили обратно и вычеркнули двенадцать лет из бумаг.

Что их остановило?

Кровотечение я отмёл сразу, после катастрофы с кровопотерей не зашиваются аккуратно, после неё хоронят или дорезают, и анестезиологическую аварию отмёл следом. Остановило их что-то увиденное. Анатомия, при виде которой опытная бригада посреди операции сложила инструменты и признала поражение.

Такое не забывают и не теряют, его снимают, описывают, подшивают в протокол, этот протокол сейчас лежал где-то во дворце, в сейфе потолще ченовского, среди бумаг, которых мне никогда не покажут.

Значит, придется добывать. Сам я по дворцу копать не мог: каждый мой шаг за порогом покоев стерегли двое молчаливых провожатых, любой мой вопрос проходил через переводчика и оседал в чьих-то отчётах. Оставалось делать то, что делает хирург, когда сам не дотягивается до нужного слоя. Работать инструментами.

Инструментов у меня было два, и за завтраком я выложил задачу первому.

— Филипп Самуилович, — сказал я, дождавшись, пока прислуга выйдет. — Мне нужна история той операции. Много лет назад, здесь, во дворце или в столичной клинике. Кто оперировал, что нашли, почему остановились и, главное, куда легли бумаги. Понимаю, что прошу почти невозможного.

— Почти невозможное, голубчик, это моя основная специальность уже лет сорок, — Филипп неспешно намазывал джем на тост. — Невозможное начинается там, где я развожу руками, и до этого мы с вами, смею надеяться, еще не дошли. Много лет назад, говорите. Хорошо. У событий такого веса всегда остаются круги на воде: кто-то ушёл в отставку сразу после, кого-то наградили за молчание, какая-то клиника внезапно получила новый корпус. Такие вещи из архивов не вычёркиваются, потому что лежат не в архивах, а в людских биографиях. Дайте мне день.

— Хорошо, — сказал я. — Но бумаги той ночи мне нужны, без них я к столу не подойду.

Филипп посмотрел на меня долгим взглядом, кивнул и ушёл.

Второй инструмент дожидался своей очереди на спинке кресла, всем видом изображая смертельную скуку.

— Фырк. Работа есть.

— Наконец-то, — бурундук перетёк со спинки на стол и сел столбиком. — А то я уже думал, ты меня в декоративные грызуны перевёл. Излагай.

— Ищу бумаги. Старые, про первую операцию девочек. Папки, плёнки, что угодно с виду медицинское, спрятанное отдельно от прочего. Пройдись по дворцу ещё раз, теперь не по кухням. Кабинеты, архивы, сейфы, всё, куда людей не пускают. Заодно слушай, чем фонят те, кто при девочках день и ночь. Мне нужны не только бумаги, мне нужны люди, которые помнят.

— Понял, не дурак, — Фырк деловито умыл мордочку. — Бумажки и старожилы. Учти, двуногий, читать по-ихнему я не умею, по-нашему, честно скажу, тоже не очень. Но нюх при мне. Жди к вечеру.

Он ушёл, покои опустели. Я остался один на один со своими схемами, с занозой под кожей и с длинным дворцовым днём, который предстояло прожить в роли спокойного, ничего не подозревающего гостя.

Роль эта далась мне тяжелее любой операции.

Первым к вечеру вернулся Фырк, и по тому, как он вылетел из стены, я сразу понял, что улова нет.

Бурундук плюхнулся на стол, растянулся на прохладной столешнице всеми четырьмя и застонал так, будто отпахал смену в шахте.

— Двуногий, — сказал он трагически, — я облазил этот муравейник от подвалов до чердаков. Докладываю. Дворец огромный, как три наших Мурома, дверей в нём тысячи, и за каждой второй сидит чиновник и перекладывает бумажки. Бумажек тут, к слову, больше, чем черепицы. Комнаты с бумажками я нашёл, целых четыре, здоровенные, со шкафами до потолка. И что мне с ними делать прикажешь? Иероглифы твои для меня узоры. Я в них носом тыкался, честно, до косоглазия. Может, там про девчонок, а может, накладные на рис за позапрошлый век. Пахнут одинаково, пылью.

— Сейфы?

— Сейфов навалом, — Фырк перевернулся на живот. — Короче, по бумажной части я пустой, двуногий. Признаю. Казни.

— Отставить казнь, — сказал я. — Люди?

— Вот с людьми интереснее, — он сел и пригладил усы. — Во-первых, страдал я не зря, пролетел через кухню, а там мандариновую утку томят. Двуногий, ты не представляешь. Она в цитрусе, в меду, корочка звенит, я туда сунулся на минуточку по служебной надобности и вышел другим духом. Постаревшим. Утка с тебя теперь две.

— Фырк.

— Всё-всё, по делу, — он посерьёзнел, как умел только он, без перехода. — При твоих девчонках есть одна старуха. Служанка, самая старшая из всех, остальные перед ней по струнке. Она при них неотлучно, я три раза мимо ходил, и она там, то воротнички им гладит, то сидит в углу со своим шитьём. И вот что я тебе скажу. Все прочие вокруг девчонок фонят службой, страхом, чем угодно. А эта смотрит на них знаешь как? — Фырк помолчал, подбирая. — Как твоя Ника на тебя смотрит, когда ты после суточного дежурства жрать садишься. Вот таким же лицом. Это не прислуга, двуногий. Она за них глотку порвёт, я такие вещи носом чую.

Я отложил карандаш.

Старая служанка. Самая старшая, неотлучная, при девочках, которым двадцать. Если она при них давно, то могла стоять за дверью той самой операционной. Прислуга такого ранга видит всё, кого вносили, кого выносили, кто плакал, кто отдавал приказы.

— Молодец, — сказал я. — Это лучше любого сейфа.

— Само собой, — Фырк зевнул во всю пасть. — Я