Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Кобрук, — с пониманием кивнула Ника. — Она вчера у соседки печенье конфисковала. Сказала, много сахара. Я думала, такие только в кино бывают.

— Как ты? — спросила Лена, присаживаясь на стул у кровати.

— Прекрасно, — Ника закатила глаза. — Тонус сняли почти сразу, ничего не тянет, не болит, анализы, как у космонавта. Лежу. Расту как овощ. Лена, меня даже в коридор не пускают. В коридор! Я по два раза в день измеряю шагами палату, шесть шагов туда, шесть обратно, и медсестра уже смотрит на меня, как на побег из-под стражи. Ребята, если вы меня отсюда не выкрадете, я сбегу сама, по связанным простыням, третий этаж, ерунда.

— Лежи, — сказал Семён строго, и голос у него сам собой сделался врачебным, тем самым, каким он на скорой уговаривал буйных. — Командир приказал беречь. Будем беречь.

— Вот и этот туда же, — вздохнула Ника, обращаясь к Лене. — Сговорились. Все сговорились. Кобрук утром заходит, смотрит на меня поверх очков и говорит: «Лежишь? Лежи». И уходит. Вся консультация.

Она ворчала, но ворчала легко, без надрыва, и выглядела при этом хорошо. Семён отметил это машинально, взглядом, натасканным за годы скорой: цвет лица живой, губы розовые, глаза ясные, дыхание ровное. Что бы там ни было две недели назад, сейчас перед ним сидела здоровая молодая женщина, которой до смерти надоело лежать.

Женщина у окна пошевелилась, и Ника обернулась к ней.

— Марин, познакомься, это мои. Семён и Лена, коллеги мужа. Сёма, Лена, это Марина, мы тут вместе воюем со скукой. А это Алина, — она кивнула на девчонку у двери, и та оторвалась от телефона, махнула рукой. — Алина у нас самая молодая и самая ходячая, ей завидует вся палата.

— Здрасте, — сказала Алина и поморщилась, потирая поясницу. — Ходячая. Дойти до процедурной и обратно, вот и все мои прогулки. Спина тянет, сил нет.

— А ей всё равно завидуем, — слабо улыбнулась Марина. Голос у неё был тусклый, выцветший. — Мне вон и этого нельзя.

Семён вежливо кивнул обеим и, пока Ника хрустела первым яблоком и требовала новостей из Центра, по въевшейся привычке оглядел палату целиком. У Марины на штативе висела магнезия, рядом на тумбочке стояли пузырьки с витаминами, судя по всему, капали её плотно и не первый день.

У Алины над койкой тоже был растянут жгут капельницы, сейчас пустой, на тумбочке лежала карта процедур.

Новости из Центра Ника выслушала внимательно, задавая вопросы по делу, как человек, который сам полжизни отработал на скорой и знает, о чём спрашивать. Кто дежурит, как держится график, что с тяжёлыми. Семён рассказывал, Лена дополняла, и минут десять в палате стоял нормальный цеховой разговор, от которого Ника заметно отогревалась.

А потом разговор, как его ни объезжали, свернул туда, куда сворачивал неизбежно.

— Он звонил вчера, — сказала Ника, разглядывая огрызок яблока. — Голос бодрый. «Всё нормально, разместились, готовимся». Три предложения по существу и одно «люблю» в конце.

— Ну и хорошо же, — осторожно сказал Семён.

— Сёма, — Ника подняла на него глаза. — Я с этим человеком живу не первый месяц. Я его тоны знаю, как ты свои капельницы. Когда у него всё действительно нормально, он болтает. Рассказывает ерунду, жалуется на кормёжку, передаёт приветы. А «всё нормально, готовимся» ровным голосом — это у него значит, что ситуация дрянь и он уже прикидывает, как будет лезть на рожон. Я этот тон в последний раз слышала перед Эфесом.

Семён промолчал, потому что возразить было нечего. Он и сам знал этот командирский тон, слышал его в операционной перед самыми тяжёлыми входами, и врать Нике в глаза не хотел.

— Он ведь там один, — сказала Ника тихо, и от её ворчливой бодрости не осталось ничего. — Понимаешь? Совсем один. Ни тебя, ни Лены, ни Тарасова, ни духов его. Никого из вас рядом нет. Если что-то пойдёт не так, если он опять полезет собой затыкать дыру, кто ему спину прикроет?

Вопрос повис в палате. Семён открыл рот, собираясь выдать что-нибудь бодрое про то, что командир и сам кого хочешь прикроет, и закрыл, потому что бодрое сюда не годилось.

И тут Лена поднялась со стула.

Она подошла к кровати, присела на край и взяла руку Ники в обе ладони, спокойно и естественно, как берут за руку близкого человека. Ника от неожиданности даже не отняла её.

— Лен, ты чего?

— Подожди, — попросила Лена. — Одну минуту. Помолчи, пожалуйста.

Она прикрыла глаза. Семён замер с недочищенным яблоком в руке и смотрел на её сосредоточенное лицо, с чуть подрагивающими ресницами, и не дышал.

— Он далеко, — сказала Лена наконец, медленно, вслушиваясь в каждое слово. — Очень далеко. Дальше, чем был в Лондоне, дальше, чем в Эфесе. Но он здоров. Целый. Не ранен, не сломан. Он злится, сильно злится, я это чую, как жар от печки. А страха нет. Совсем нет. Ему там трудно, ему что-то очень не нравится, но он стоит на ногах и делает своё дело. Он справляется, — она открыла глаза и посмотрела на Нику. — Я не могу объяснить, откуда я это знаю. Я просто знаю.

В палате стало тихо. Марина у окна дремала под своей капельницей, Алина ушла в телефон с головой, и Семёну почудилось, что эти трое, он, Лена и Ника, стоят внутри стеклянного шара, отдельно от всего мира.

Ника смотрела на Лену долго. Семён знал её отношение ко «всей этой астральной мути»: боевой фельдшер Разумовская признавала то, что можно измерить, пощупать и заколоть в вену, а остальное вежливо выносила за скобки, даже прожив год с человеком, у которого на плече сидел говорящий бурундук. Но сейчас она смотрела на спокойное лицо Лены, на её ладони поверх своей руки, и напряжение в ней отпускало, слой за слоем, как отпускает спазм под тёплым компрессом.

— Злится, говоришь, — произнесла она наконец.

— Очень, — серьёзно подтвердила Лена.

— Это хорошо, — Ника откинулась на подушки и выдохнула, длинно, всей грудью, первый раз за весь вечер по-настоящему. — Когда он злится, он живучий. Спасибо, Лен.

Семён тактично отступил к тумбочке и занялся перекладыванием фруктов, которые в этом не нуждались.

Момент оборвала Марина.

Сначала Семён услышал звук, стук пластика о металл, и обернулся. Женщина у окна