Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Старик посмотрел на меня поверх чашки долгим взглядом, он уже понял, о чём его попросят, и уже прикидывал, во что ему это обойдётся.

День я провёл в кресле у окна, не раздеваясь. Сон не шёл, и я его не звал. Внутри работал диагност, тот самый, что не выключается никогда, и перебирал пазл, у которого не хватало середины.

Срочность, чужой страх и сбежавшие светила в этой истории имелись с избытком. Недоставало клинической картины, то есть единственного, с чем вообще умеет работать медицина.

Что должно быть на снимках такого, чтобы человек с сорокалетним стажем вышел от коллеги серым и заперся за подпиской? Общее сердце я увидел бы и без ангиографии, по одной осанке девочек за ужином. Единая печень без линии раздела пугает, но от неё не бегут молча, о ней спорят на консилиумах. Пазл не складывался, и каждый час этой ночи подталкивал к одному простому решению.

После этих раздумий меня вырубило прямо в кресле.

А проснулся я с четкой мыслью: «хватит копаться в чужих бумагах. Пора смотреть пациента».

Филиппа я поднял на рассвете, без жалости к его годам. Старик открыл дверь будто не ложился, он был одетым, свежим и я окончательно перестал верить в сказку про придворного лекаря на покое.

— Мне нужен осмотр, — сказал я с порога. — Сегодня. Обе девочки, наедине. Никакого Чена, никакого консилиума, охрана за дверью, камеры выключены, если в этом дворце такое вообще возможно. Руки, стетоскоп и полчаса времени.

— Вы представляете, что просите? — Филипп покачал головой. — Тела принцесс, это государственная тайна высшей категории, к ним двадцать лет не подпускали никого без протокола. Китайская сторона встанет на дыбы.

— Пусть встаёт, — сказал я. — Мне плевать на их протоколы, Филипп Самуилович, при всём уважении к великой державе. Я хирург. Пока не положу руки на пациента без чужих глаз, в операционную не войду, это моё последнее слово. Не выбьете осмотр, собираю чемодан. Вы же рука Империи? Вот и действуйте.

Старик молча смотрел на меня. Вздохнул всей грудью, как перед прыжком в холодную воду, и потянулся за своим безупречным пиджаком.

— Ох, голубчик, — сказал он с нежностью. — Знали бы вы, как я не люблю воевать. Ждите. И никуда не выходите, вы и так уже наверняка стоите у них поперёк горла.

Дверь за ним закрылась мягко, без стука, и я остался ждать.

Воевал Филипп Самуилович всё утро, не выходя из покоев. Он сидел у телефона, час за часом, на двух языках попеременно, и голос его ворковал, твердел, падал до ледяной придворной вежливости, от которой у меня через стенку стыли лопатки, и снова ворковал. Пару раз я разобрал слово «Александр», один раз — «Разумовский», произнесённое с такой весомостью, будто речь шла о действующем вооружении.

К одиннадцати он появился на пороге моей комнаты, промокая лоб платком.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Больше не дали, хоть режьте. Охрана за дверью, лекарей в комнате не будет, камеры мне поклялись отключить, а я сделал вид, что поверил. Работайте так, будто они пишут, голубчик. И вот ещё что. Профессор Чен в бешенстве, тихом и безупречно вежливом, мне передали дословно: «Гость подвергает сомнению работу принимающей стороны». Вы можете нажить себе врага окончательно.

— Переживу, — сказал я, подхватывая укладку. — В друзья я к нему не набивался.

Фырка я, к его громкому возмущению, оставил в покоях. Сосредоточенность мне сегодня требовалась вся, без ехидных комментариев в ухо.

До восточного крыла нас вели через два поста, и на каждом бумаги Филиппа изучали, будто видели впервые. У высоких дверей в покои сестёр нёс службу давешний караул, а чуть в стороне, у окна, спиной к нам, стоял Чен.

Он не обернулся. Стоял, глядя во внутренний дворик, прямой, с заложенными за спину руками, и неподвижность этой спины говорила о его мнении понятнее всяких слов. Проходя мимо, я кивнул ему в спину, из чистого удовольствия.

— Пятнадцать минут, — негромко напомнил Филипп и остался у дверей, лицом к охране, как телохранитель. — Время пошло, Илья Григорьевич.

Дверь за мной закрыли.

Покои сестёр оказались светлыми и на удивление живыми после дворцовой парадности. Широченная кровать, сшитая, как и их платья, на двоих, заваленный книгами низкий стол, на стене бумажные журавлики на нитках, а среди иероглифических корешков на полке я с изумлением углядел учебник русского языка с торчащими закладками.

Сёстры сидели на кушетке у окна и при моём появлении обе просияли.

— Лекаль! — Мэй замахала рукой так, что качнулся общий корпус, и Лань привычно спружинила, удержав равновесие. — Ты плисёл нас смотлеть! Нам сказали. Мы капитально готовы.

— Капитально? — не удержался я.

— Новое слово, — гордо объяснила Мэй. — Вчела выучила. Класивое. Капитально!

— Слово хорошее, — согласился я, ставя укладку на стол. — Только лекари его боятся, нам лучше, когда всё просто и скучно. Договоримся так, я смотрю и щупаю, а вы говорите всё как есть. Что болит, где тянет, когда устаёте. Без геройства и без вежливости, обе. Здесь можно.

— Мы холосо себя чувствуем, — тут же вежливо сказала Лань.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнул я. — Это была вежливость. Ещё одна такая, и я пожалуюсь вашему папе.

Мэй прыснула, и даже тихая Лань улыбнулась, опустив глаза. Лёд тронулся. Я вымыл руки у маленькой раковины в углу, согрел ладони и начал работать.

Четверть часа, срок, который умелые руки способны растянуть на целую историю болезни. Аппаратура видит глубже, только настраивают её люди, а людям здесь приказали. Руки приказом не настроишь, и я читал девочек ладонями, глазами и стетоскопом.

Первое я смутно заметил ещё на банкете и теперь подтверждал при дневном свете. Девочки были разными. По таблицам они шли близнецами с одинаковыми показателями, а вживую разница начиналась с кожи. Мэй сидела румяная, тёплая, с влажным блеском в глазах, и её половина общего корпуса дышала глубоко и жадно.

Лань рядом с сестрой выглядела восковой. Ровная бледность с лёгкой желтизной, какой не даёт ни усидчивость, ни бессонная ночь за учебником, покрывала её от лица до протянутой мне руки, и губы у неё на свету отдавали едва заметной синевой, для лекаря кричащей.

— Руку, — попросил я Лань.