Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Ручка у меня в пальцах остановилась.

— Так, — сказал я. — С этого места подробно.

— А подробно вот, — Фырк придвинулся ближе, понизив голос, хотя подслушать его, кроме меня, во всём Китае было некому. — Языка их я не знаю, и не надо мне, я нутро читаю. Крыло у твоих девчонок обычное. Служанки о доме думают, охрана скучает, ничем худым не фонят, живут себе. А вот лекари, двуногий, — глаза-бусины у него сделались совсем круглыми. — Лекари и две сестрички в халатах, при тележке. От них несёт обречённостью пополам со шкурным страхом, смертельно боятся, давно и привычно, как боятся в доме, где лежит безнадёжный пациент.

Он замолчал, ожидая реакции. А у меня внутри с холодным щелчком встала на место ещё одна деталь картинки, не желавшей собираться со вчерашнего вечера.

— Они там не операцию готовят, — добавил Фырк тише. — То есть готовят, носятся, тележки катают, простыни считают. Только суетятся они, как перед похоронами, на которые уже разосланы приглашения. Уж поверь моему носу.

— Верю, — сказал я.

Нос Фырка ошибался реже любой лаборатории. Да возможно, он в чем-то преувеличивал. Но принесённое им ложилось в мою ночную арифметику с пугающей точностью. Сосудов не показывают, детство вымарано, лучший хирург страны прячет глаза за волей небес, а теперь выяснялось, что лекари, допущенные к телу принцесс, внутренне уже простились с девочками, которых мне предстояло резать. Прислуга и охрана при этом жили спокойно, и красноречивее некуда: тайну держали в кругу настолько узком, насколько это вообще возможно во дворце

— Ты чего застыл? — Фырк потыкал меня лапкой в запястье. — Я, между прочим, ради этого доклада от утки ушёл. Она там висела вся в лаке, как рояль. Как материализуемся в тихом месте, с тебя утка. Целая. Моя личная, без дележа.

— Будет тебе утка, — пообещал я. — Заработал.

— То-то же, — он приосанился и покосился на меня с подозрением. — А чего это ты такой смирный? Обычно ты в таких случаях сверкаешь глазами и куда-нибудь врываешься.

— Ворваться никогда не поздно, — сказал я. — Сначала пойму куда.

До вечера я дожил, как на дежурстве живут до конца смены, механически и по расписанию. После обеда Филипп исчез по своим дипломатическим делам, а я вернулся к папкам, толку от которых не прибавлялось.

Вернулся старик, когда за окнами стемнело и дворцовые фонари развесили по дворику жёлтые пятна. Вошёл он неторопливо, как всегда, но походку его я уже научился читать. Филипп нёс новости и прикидывал, как их подать.

— Не спите, голубчик? И правильно, — он опустился в кресло напротив и принялся хозяйничать с чайным прибором. — Я тут, знаете ли, провёл день в беседах. Чиновники, атташе, у меня ведь в этом городе отыскались старые знакомые, вы не поверите. Пили чай, говорили о пустяках.

— И что говорят пустяки? — спросил я.

— Говорят прелюбопытное, — Филипп подал мне чашку и откинулся в кресле. — Помните три бригады, о которых на прощание рассказал магистр Серебряный? Немцы, израильтяне, швейцарцы, лучшие команды мира, посмотревшие на девочек и уехавшие. Я потянул за эту ниточку.

— И как?

— А вот как. Отказ в таких делах выглядит иначе, голубчик, — он отпил из чашки и покатал глоток во рту. — Недели переговоров, встречные условия, деликатная формулировка для протокола, так солидные люди выходят из неудобного контракта. А эти трое бежали. Каждой бригаде показали полные материалы, те самые снимки, которых нам с вами не дают. Каждая в тот же день разрывала контракт и улетала. Немцам предлагали гонорар, на который в Гейдельберге строят клинику, швейцарцу, говорят, сам министр в ноги кланялся. Все трое отказались от славы спасителей императорских дочерей и от таких денег, от каких не отказываются.

— Если только это не гарантированные два трупа на столе, — сказал я.

— Вот именно, — Филипп наклонился и долил мне чаю, хотя я не просил. — И ещё деталь, за достоверность которой не поручусь, но источник надёжный. Швейцарский профессор, светило, человек, который сорок лет режет и всякое видел, вышел из кабинета Чена белее мела. Его ассистент потом обмолвился в баре отеля одной фразой, которую запомнили. «Мы не боги». Больше из них не вытянули ни слова, подписка. Они что-то увидели на тех снимках, Илья Григорьевич. Что-то, чего не знаем мы с вами.

Я отставил чашку с чаем.

— Давайте я сложу вслух, — сказал я. — От меня прячут сосудистую карту, из анамнеза вырезали первые двенадцать лет. Лекари, допущенные к сёстрам, ходят с лицами, как на отпевании, поверьте, у меня есть источник. Три мировые бригады посмотрели полные снимки и сбежали в один день, наплевав на гонорары и на министров в ногах. И поверх всего этого, срочность, будто горит, хотя девочки прожили сросшимися двадцать лет. Филипп Самуилович, нас ведут на заклание. Сказку про «спасём обеих» сочинили для приезжих. От этой операции отказались все, кто видел правду, а хирургу из России её решили попросту не показывать. Видимо, чтобы не сбежал.

Филипп слушал меня, не перебивая, и лицо его старело на глазах, морщины проступали резче, как проступают на отсыревшей бумаге старые складки.

— Я обязан спросить, — сказал он тихо, когда я умолк. — Хотите уехать? Скажите слово, и я найду формулировки. Прятать от хирурга материалы, это нарушение всех договорённостей, и государь поймёт. Никто не вправе требовать от вас операции вслепую.

Глава 5

Мгновение я честно рассматривал этот выход. Сесть в самолёт, вернуться к жене, к матери, к людям, которые не прячут от меня снимки. Никто бы меня не осудил, кроме разве что одного человека.

Вместо ответа перед глазами стояла Лань, молча разворачивающая общий корпус, чтобы сестре было удобнее дотянуться до блюда, и Мэй, хохочущая над собственным «чинить», и немолодой отец во главе стола с надеждой во взгляде, какой не бывает и в молитве.

— Нет, — сказал я. — Уехать я всегда успею, большого ума для этого не надо. Сначала я хочу понять, от чего именно сбежали три светила, а потом уже решать. Только для этого нужна правда, а её мне тут никто не даст, от Чена до ваших дипломатических каналов.

— Тогда откуда вы её возьмёте, голубчик?