Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Император не понимал ни слова из нашего разговора, но ловил каждую их улыбку. Он наблюдал за этим диалогом, с тяжелым взглядом. Было видно, что он любит дочерей. И очень за них переживает.

— Лекаль, скажи, как будет… — Мэй наморщила лоб, ткнула пальцем в блюдо с длинной лапшой и беспомощно глянула на сестру.

— Лапша, — подсказала Лань.

— Лап-ша! — обрадовалась Мэй. — Лапша долгая. Чтобы жить долго. Мы едим, чтобы жить долго, лекаль. Очень-очень долго, — и тут же, без перехода, — После того как ты нас разделишь.

Она сказала это легко, весело, как само собой разумеющееся, и потянулась палочками к блюду. А Лань, не глядя, привычным движением чуть склонила их общий корпус в ее сторону, ровно настолько, чтобы сестре стало удобно дотянуться. Мэй взяла кусок, и Лань так же плавно вернула корпус обратно. Они проделали это не задумываясь, не переглянувшись, не сказав ни слова. Просто одно тело знало нужду другого без слов.

Я смотрел на этот короткий слитный жест и чувствовал, как у меня что-то переворачивается в груди.

Я ведь шел сюда смотреть на задачу. На хирургический случай небывалой сложности, на анатомический ребус, который мечтал распутать всю жизнь. А передо мной сидели две девчонки, которые смеялись, договаривали друг за друга фразы и без слов знали движения друг друга, потому что двадцать лет в одном теле срастили в них не только печень и грудину. Они срастили души.

И вот их мне и предстояло разрезать.

По спине прошел холодок. Я гнал от себя эту мысль, но она встала рядом и не уходила. Завтра или послезавтра я возьму в руки нож и рассеку надвое то, что природа и время сплавили в одно целое. И как бы блестяще я ни сработал, что-то в этом слитном смехе навсегда оборвется.

Лань вдруг посмотрела на меня внимательнее, чем сестра. Будто прочла что-то на моем лице.

— Ты не бойся за нас, лекаль, — сказала она, и акцент ее был мягче, чем у Мэй. — Мы не боимся. Мы давно хотим. Хотим жить две жизни. Две, понимаешь? Каждая своя.

— Свою, — машинально поправил я и осекся.

— Свою, — повторила Лань и улыбнулась.

За воротником завозился притихший Фырк. Он молчал всю эту сцену, что само по себе было чудом. А теперь подал голос, и в нем не было ни ехидства, ни нытья про еду.

— Знаешь, двуногий, — проговорил он серьезно, как говорил очень редко. — Я тут о жратве талдычил весь вечер. А они вон какие. Светлые. Ты их вытащи, слышишь? Обеих. Не дай этому смеху оборваться. Очень тебя прошу.

Я не ответил. Только под скатертью сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

Обед катился к концу. Унесли последние блюда, разлили по чашкам что-то ароматное на посошок. Император поднялся первым, и весь зал встал следом. Прощаясь, он задержал мою руку в своей, сухой и горячей, и посмотрел мне в глаза долго, без переводчика и без слов. Слова были и не нужны, весь этот взгляд говорил одно: на тебя вся надежда. Я выдержал его и коротко кивнул. Больше он ничего и не просил.

Государь вышел, уводя с собой дочерей, а церемониймейстер склонился ко мне и объявил, что гостей просят пройти к чаю.

Чай подавали в другом, тихом и небольшом месте и переход ощущался как смена погоды.

После гулкого банкетного зала нас провели в маленькую комнату с видом на внутренний дворик, где меж камней струился ручей. Здесь стоял низкий темный стол, отполированный до глубокого блеска, а вокруг него, простые табуреты. Никакой роскоши. Намеренная, выверенная простота, в которой каждая вещь была на своем месте.

За столом сидел мастер, немолодой человек с неподвижным спокойным лицом, и перед ним выстроился целый строй крошечной утвари. Глиняный чайник размером с кулак, чашечки с наперсток, какие-то плошки, ситечко, деревянные щипчики. Он поклонился нам и принялся за дело.

И это завораживало.

Он работал неспешно и точно, без единого лишнего движения. Обдал кипятком чайник, потом чашки. Заложил темные скрученные листья. Залил воду и тут же слил первый настой. Залил снова, выждал и разлил тонкой струйкой по наперсткам. Чашечку он подал мне двумя руками, и от нее поднимался незнакомый, цветочно-древесный аромат.

— Гунфу-ча, — тихо пояснил Филипп. — Высокое искусство чая. Один и тот же лист заваривают много раз подряд, по разу на пролив, и каждый пролив раскрывает новый оттенок. Здесь, Илья Григорьевич, чай, это не питье. Это ритуал и место для разговора. Когда китаец зовет тебя на чай после застолья, значит, отшумело пустое и начинается важное. Тут говорят тихо и по делу.

Я отпил. Чай был горячий, с долгим сладковатым послевкусием, и после грохота банкета, после байцзю и сорока блюд эта тишина с крошечной горячей чашкой в ладонях ложилась на душу как бальзам. Гул в голове утихал. Разговоры за столом стали короче и тише. Темп сменился, в новом медленном темпе и вправду хотелось говорить о настоящем.

В эту тишину вошел он.

Дверь отодвинулась, и в комнату быстрым шагом вошел человек в строгом темном костюме. Высокий, сухой, лет пятидесяти, с гладким бледным лицом и усталыми тенями под глазами. Все за чаем чуть подобрались. Кто это, мне было ясно и без представления.

— Это первый хирург, — шепнул мне Филипп. — Профессор Чен. Он будет главным на операции.

— Простите за опоздание, — сказал он на китайском, а Филипп мне перевел. — Тяжелая операция. Резекция, осложнения, едва вырвался.

Он коротко наклонил голову в общем поклоне и сел напротив меня, по ту сторону стола. Мастер тут же подал ему чашку.

— Илья Разумовский, — сказал я и протянул было руку, по нашей привычке, но тут же убрал, вспомнив про чужой этикет, и просто наклонил голову. — Рад наконец познакомиться. Много о вас слышал.

Филипп здесь выступил нашим переводчиком.

— Взаимно, — обронил Чен.

И больше ничего.Вот тут я и почувствовал первый холодок за весь этот теплый вечер.

Лицо профессора было безупречно вежливым. Он говорил правильные слова, держал верный тон, кланялся ровно настолько, насколько положено. И при всем этом глаза его оставались холодными. Между нами, сразу легла гладкая, невидимая стена, и