Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

плыл. Я хирург, я знаю свою меру и знаю, как держаться на ногах, когда нельзя иначе. К пятому тосту прищур министра сменился уважением, а к седьмому он перегнулся через стол, хлопнул меня по плечу и сказал через Филиппа, что у русского доктора, оказывается, и руки золотые, и голова крепкая.

Я улыбнулся и мысленно отметил, что завтра мне оперировать, и на этом счет прекратил.

Император рядом со мной наблюдал за этой дуэлью молча, чуть сузив глаза. А когда краснолицый министр отвалился, довольный собой, государь склонился ко мне и негромко проговорил несколько слов. Переводчик подхватил их вполголоса:

— Государь говорит, что умение сохранить ясную голову там, где ее теряют другие, он ценит в человеке не меньше твердой руки. И что за завтрашний день ему теперь чуть спокойнее.

Я поймал его взгляд. За вежливой полуулыбкой в темных усталых глазах стояло все то же, что я разглядел еще на аудиенции. Отец, который цепляется за каждый добрый знак, потому что держаться ему больше не за что.

И тут случилось то, о чем предупреждал Филипп.

Я отвлекся. Краснолицего понесло в долгий тост, Фырк бубнил мне в ухо, и я, машинально, с набитым ртом и чашкой риса в руке, потянулся отложить палочки и чуть не сунул их в рис стоймя, торчком, чтобы освободить руку.

Пальцы Филиппа быстро сомкнулись на моем запястье.

— Не надо, — выдохнул он одними губами, забирая у меня палочки и кладя их поперек, на специальную подставочку. — Чуть не накликали. Положите их вот так, на край. Всегда поперек.

Я похолодел и тут же выровнялся. Никто не заметил, кроме нас двоих. Вот это было уже на меня не похоже. Китайский напиток немного дурманил.

Я положил палочки поперек, как показали, кивнул Филиппу в безмолвной благодарности и нашел стакан воды. Выпил его залпом. Потом еще один. Алкоголь выводит жидкость из организма, поэтому ее нужно постоянно пополнять, чтобы ему было легче.

— Видишь, до чего доводит невнимательность, — наставительно зашипел мне в ухо невидимый Фырк, и в голосе его было чистое страдание. — А все потому, что ты меня не слушаешь. Двуногий. Дву-но-гий. Я тут с ума схожу. Ты вообще понимаешь, что со мной творится?

Я понимал. И в этом была отдельная пытка моего вечера.

Фырк сидел у меня за воротником, невидимый для всех китайцев в зале, потому что показаться им он не мог, не на государственном же банкете материализовать бурундука. А значит, не мог и съесть ни крошки из всего этого великолепия. Впервые в жизни вокруг него громоздился пир его мечты, сорок незнакомых блюд, парящих, благоухающих, исходящих соком, и он не мог урвать ни кусочка.

И отыгрывался он на мне.

— Что это ты сейчас ел? — горячечно шептал он. — Вот это, белое, в листе? Как оно? Мягкое? Тает? Опиши мне. Подробно. Не молчи, изверг, я же чувствую запах, я схожу с ума. А это что несут? Чем пахнет? Сладким? Острым? Илья, я тебя умоляю, отломи кусочек, спрячь в салфетку, я потом, в покоях…

— Тихо, — выдавил я углом рта, делая вид, что промокаю губы. — Я на приеме. Не могу с тобой разговаривать.

— Ему, видите ли, неудобно! — взвыл Фырк. — А мне каково⁈ Я духовно голодаю! Это пытка, это изощренная пытка голодом! Ну хоть рыбу опиши, я видел, ты ел рыбу…

Я сидел на государственном банкете, по правую руку от самого императора, выше министров, с светским и непроницаемым лицом, и сквозь зубы, шевеля губами не больше необходимого, описывал голодному невидимому духу вкус припущенной рыбы. Если бы китайские вельможи знали, чем на самом деле занят русский лекарь с золотыми руками и крепкой головой, протокол бы не выдержал.

— Хрустит сверху, мягкая внутри, — мысленно сказал я. — Успокойся. Ты же дух. У тебя нет чувства голода.

— Хрустит сверху, — простонал Фырк с таким чувством, будто я описывал ему рай. — Мягкая внутри. О-о. За что мне это.

Гул в зале вдруг изменился. Голоса стихли и тут же поднялись снова, на другой ноте, головы повернулись к боковым дверям. Я поднял глаза.

В зал вводили дочерей императора.

Их было двое, и они были одним целым.

Я знал, на что иду, я держал в голове данные из медицинской карты, торако-омфалопаги, сращение груди и живота. Но одно дело строчка в бумаге, и совсем другое, две живые молодые девушки, вошедшие в зал единым телом.

Они двигались вместе, бок о бок, спаянные по борту от груди до низа живота, в широком общем платье, сшитом на двоих, и шли тем особенным слитным шагом, который выработали за двадцать лет, не глядя под ноги и не задумываясь.

Левая вела левой ногой, правая правой, корпус они держали чуть развернутым, и со стороны это походило не на увечье, а на странный плавный танец, который они танцевали всю жизнь.

Их усадили за наш стол, напротив меня, на широкое общее кресло.

Я скосил глаза на императора. Государь смотрел на дочерей, и с лица его сошла вся дневная выдержка. На несколько секунд правитель огромной державы куда-то делся, и за столом остался немолодой отец, глядящий на двух своих девочек так, будто видел их целыми в последний раз. Он поймал мой взгляд, и на дне его глаз плескалась такая голая, беззащитная надежда, что мне стало не по себе.

Они оказались двумя обычными двадцатилетними девчонками, любопытными, смешливыми, с блестящими темными глазами, которые тут же с откровенным интересом уставились на заморского лекаря.

— Здлавствуй-те, — сказала та, что сидела слева, по-русски, с забавным акцентом. Лицо у нее было бойкое, с лукавой искрой. — Вы есть лусский лекаль. Котолый нас… — она запнулась, подбирая слово, и пошевелила в воздухе пальцами, — … котолый нас будет чинить.

— Лазделять, Мэй, — мягко поправила вторая. — Не чинить. Мы не чайник.

— Лазделять, — согласилась Мэй и фыркнула. — Чинить тоже холошо. Лекаль чинит людей. Я учу лусский, — гордо сообщила она. — Мы обе учим. Уже два года. Лань учит лучше, она усидчивая. Я нет.

— Илья Разумовский, — представился я и, поддавшись чему-то, добавил: — А чинить и разделять, оба правильно. Я и правда вас немного починю.

Мэй просияла и что-то быстро сказала сестре по-китайски, обе засмеялись, одинаково запрокинув головы.

Дальше они засыпали меня вопросами. Мэй тащила разговор, бойко коверкая падежи,