Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

меня, куда-то в светлеющее небо. — Дам вам один совет на дорогу. Бесплатно, хоть мы с вами и не друзья. Не верьте там никому. Ни единому слову, ни единой улыбке. И меньше всего верьте их великому профессору Чену.

— С чего вдруг такая забота? — спросил я.

— А вы подумайте сами на досуге, — он наконец повернул ко мне голову, и в его холодных глазах я не увидел игры, — Подумайте, отчего этот полубог так отчаянно искал именно вас. Я ведь навел справки, работа такая. За последний месяц на этих девочек уже посмотрели трое. Лучшие бригады планеты. Немцы из Гейдельберга. Израильтяне. Швейцарцы из Женевы. Все трое — светила, каких поискать. И знаете, что любопытно? Все трое съездили в Пекин, поглядели на принцесс вблизи, а потом в тот же день собрали чемоданы и улетели домой. Молча. Ни один не взялся, — он стряхнул пепел. — Вот и весь мой совет. Подумайте над этим в полёте, Разумовский. Времени у вас будет вдоволь.

Он коротко кивнул мне, развернулся и пошёл прочь, оставив меня с этой занозой у трапа самолета.

Роскошный салон имперского борта проглотил нас. Вскоре самолёт оторвался от земли, и Москва поплыла внизу, тая в утренней дымке.

Фырк выбрался из-за пазухи, перетёк на откидной столик и тут же отыскал там вазочку с орехами, принесенную расторопной обслугой. Он грыз кешью, щёлкал скорлупой и развлекал меня тем, что вслух прикидывал, каковы из себя китайские духи.

— Наверняка мелкие, — рассуждал он с набитым ртом. — Местные духи всегда мельче приезжих, заморыши. То ли дело я, отъевшийся, представительный. Выйду к ним — они меня за местное божество примут, вот увидишь.

Филипп Самуилович в соседнем кресле невозмутимо прихлёбывал чай из тонкой фарфоровой чашки и улыбался своим мыслям, спокойный, как удав.

А я сидел с тощей папкой на коленях и смотрел в иллюминатор на тающую внизу столицу и думал над словами Серебряного. Папка без единого порядочного снимка. И три лучшие бригады мира, которые поглядели на этих девочек и сбежали в один день, не сказав ни слова. Что-то тут было нечисто, и я это понимал.

Но поверх этой мути во мне всё разгоралось упрямое, мальчишеское, почти постыдное нетерпение. Сросшиеся близнецы, двадцать лет одним телом на двоих, разделение, которое не далось трём светилам подряд. И я, чего уж там, предвкушал встречу с этой загадкой.

Глава 3

Колеса коснулись пекинской полосы мягко, без единого толчка, и за иллюминатором поплыла чужая земля.

Я смотрел на нее и ничего не узнавал. Размах был другой. Аэродром тянулся до самого горизонта, бетон уходил в дымку, окрашенную солнцем в цвет остывшего чая, вдоль рулежек стояли самолеты с незнакомыми гербами на килях.

Воздух над полосой дрожал от жары. Даже свет тут падал иначе, чем дома и от этого, простая мысль «я на другом конце света» вдруг сделалась тяжелой и осязаемой.

— Чуждо тут, двуногий, — затараторил Фырк, и по самой скорости его трепа я понял, что бурундук на нервах. — Пахнет не так. Гудит не так. Воздух чужой, маслянистый какой-то, в нем сто запахов, и ни одного знакомого. Ты заметил, что у них тут даже солнце висит косо? Непорядок. Я, конечно, везде освоюсь, мне что Муром, что край земли, но скажу тебе честно, исключительно как наблюдение бывалого духа…

— Ты боишься, — сказал я тихо, одними губами.

— Я⁈ — оскорбился он и тут же сбавил тон. — Я насторожен. Это разные вещи. У меня чутье работает, а ты не мешай.

Я не стал спорить. Фырк всегда прятал тревогу за болтовней, я давно это знал и давно перестал его за это поддевать.

Самолет остановился. Подали трап, и в открывшуюся дверь хлынул влажный незнакомый воздух, плотный, как в парной. Я спустился следом за Филиппом Самуиловичем, придерживая на плече наконец притихшего бурундука, и у нижней ступени остановился.

Нас встречали по полной программе.

У трапа, ровным строем выстроилась делегация, два десятка человек, в безупречных темных костюмах. При нашем появлении они слаженно, в один поклон, склонили головы, и поклон был выверен до градуса. Вперед выступил пожилой китаец с тонким умным лицом и произнес длинную церемонную фразу нараспев, явно отполированную веками протокола.

Я не понял ни слова, но интонацию уважения спутать было нельзя.

А за спинами встречающих, на залитой солнцем площадке, ждал кортеж.

Я повидал на своем веку казенных машин, но это было другое. Не аэропортовский микроавтобус уж точно. Череда длинных черных лимузинов с тонированными стеклами и флажками на крыльях, мотоциклы сопровождения по бокам, люди в форме, замершие у распахнутых дверей.

От одного вида этой колонны становилось ясно, что повезут не в гостиницу и не в клинику, а туда, куда возят лиц, с которыми считается государство.

Так и вышло.

Нас усадили в среднюю машину, колонна тронулась, впереди мотоциклы поехали расчищать дорогу. Пекин раскрылся за стеклом, огромный, многоэтажный, кипящий, перерезанный широкими проспектами. Перекрестки замирали. Светофоры гасли перед нами и зажигались за спиной. Регулировщики в белых перчатках придерживали тысячи чужих машин, чтобы пропустить наши, и весь этот гигантский город на несколько минут расступался, давая нам дорогу.

— Нас везут не в больницу, — сказал я Филиппу, глядя в окно. — И не в отель.

— Во дворец, — спокойно подтвердил он. — Прямо к императору. Вас, Илья Григорьевич, принимают не как приглашенного хирурга. Вас принимают как представителя российского престола. Привыкайте.

Я промолчал. Здесь все перевернулось. Здесь меня, лекаря из провинции, везли через расступающийся миллионный город под мотоциклетным эскортом, и от этого было не столько лестно, сколько неуютно.

Сопровождающий на переднем сиденье, тот самый пожилой китаец, обернулся, что-то сказал и Филипп Самуилович ему ответил.

По-китайски. Бегло, так свободно, будто говорил на родном. Они обменялись несколькими фразами, китаец одобрительно покивал, а у меня брови сами поползли вверх.

— Вы говорите по-китайски? — спросил я, когда сопровождающий отвернулся.

— Немного, — скромно сказал Филипп, и в уголках его глаз собрались морщинки.

— Это не немного. Это свободно. Где лекарь из столицы так выучил не самый простой язык?

— Бабушка научила, — обронил он и отвернулся к окну, давая понять, что тема закрыта.

Я посмотрел на него внимательнее. Бабушка. Личный лекарь императора, неформальная правая рука престола, мимоходом говорящий на пекинском диалекте, отшучивается про бабушку. С каждым часом этот тихий старик