Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

кабинета Государя мы с Филиппом спустились на несколько этажей вниз, в ситуационную комнату Канцелярии, чтобы начать подготовку. Длинный стол, погасшие экраны по стенам, запах остывшего кофе и бессонницы. Я сразу потребовал главное.

— Медицинскую карту. Всё, что есть на близнецов. Снимки, протоколы, анализы.

Молодой офицер принёс мне папку. Я взял её в руки и сразу понял, что дело худо, потому что приличная история болезни на такой случай весит как хороший том энциклопедии, а эта папка была тоньше школьной тетради.

Я раскрыл её и принялся листать, и с каждой страницей во мне поднималась злость. Ангиограммы были, но обрезанные, без артериальной фазы, без половины бассейнов.

Трехмерной реконструкции печени, без которой к такому животу подходить — самоубийство, не было вовсе. Эхокардиография двух сердец, та самая, от которой зависела жизнь обеих, уместилась в три строчки общих фраз. Ни цифр, ни заключений, ни внятной анатомии.

Бумажки кончились, а я так и не узнал ни одной из тех вещей, без которых хирургу к ножу подходить нельзя.

— Это не история болезни, Филипп Самуилович, — я бросил папку на стол. — Это рекламный буклет турагентства. «Приезжайте, у нас всё прекрасно». Я не знаю, как у вас там в большой политике, но в хирургии есть закон без исключений. Режешь вслепую — получаешь два трупа на столе. Мне нужны снимки. Настоящие. Все.

Гольдман нахмурился, без улыбки взял трубку спецсвязи и заговорил, понизив голос. Я не понимал слов, но прекрасно понимал тон разговора. Он просил, потом требовал, под конец давил авторитетом престола. А в ответ ему текло что-то ровное, гладкое, бесконечно вежливое и непробиваемое, как стена, обтянутая шелком. Он положил трубку и помолчал.

— Извиняются, — сказал он наконец, задумчиво. — Кланяются, рассыпаются в любезностях. Протоколы безопасности их императора, видите ли. Дескать, всё, что касается тел принцесс, — государственная тайна высшей категории, и по каналам связи такое не передают ни под каким видом. Клянутся, что профессор Чен лично передаст вам полную картину прямо у трапа, как только вы приземлитесь, — он развёл руками. — Придётся потерпеть. И читать с листа на месте.

Я молча сгрёб со стола тощую папку. Злость на спрятанные снимки никуда не делась, у меня чесались руки от того, что меня заставляют выходить на такую операцию вслепую.

И где-то на краю сознания опять зудело то самое «странно». Странно было прятать снимки от хирурга, которого сами же выписали через полмира, и не нашел лучший хирург Китая напарника ближе чем за десять тысяч километров.

Но я отогнал это зудение. Разберусь на месте. Разверну Чена за пуговицу и вытрясу из него каждую цифру у того самого трапа. А пока — пока во мне всё равно, упрямо, не слушая никаких «странно», разгоралось предвкушение.

Перед вылетом я ушел в пустую ситуационную комнату и сделал несколько звонков по защищенной линии. Первым был номер жены.

Ника взяла не сразу, но голос её, когда зазвучал, был крепкий и деловой, и я выдохнул. Деловая Ника — здоровая Ника.

— Разумовский, докладываю по форме, чтобы ты не накручивал себя на ровном месте, — начала она вместо «здравствуй». — Тонус сняли полностью. Нигде не кровит, сердцебиение есть, лежу пластом, как велено. Состояние удовлетворительное, динамика положительная. Вопросы есть?

— Вопросов нет, фельдшер Орлова, — усмехнулся я. — Вечером жду повторный доклад.

— Будет тебе доклад, — в трубке коротко, тепло усмехнулись. — А ты как?

— Я лечу в Китай, — сказал я.

— Ого! В Китай.

— Да, нужно, разделить сиамских близнецов. Две девушки. Операция мечты можно сказать.

О том, что это дочери императора я, разумеется, умолчал.

— Вот оно как, — лукаво произнесла Ника. — Лучшего хирурга нашли через полмира. Не абы кого между прочим. Тогда иди и сделай так, чтобы обе сошли со стола живыми. И вернись целым, это не обсуждается. Ты обещал.

В её голосе не было ни капли иронии, только спокойная гордость за своего мужа.

— Вернусь, — сказал я ровно, потому что причин возвращаться у меня теперь хватало с лихвой, и отступать от этого слова я не собирался.

— То-то же, — короткая пауза, голос чуть сел. — И чаю нормального привези, листового. Той бурды в пакетиках, что мы пьём, я уже напилась.

— Привезу, — я усмехнулся.

— Люблю тебя, — сказала Ника.

— А я тебя, — ответил я и отключился.

Последним делом, уже перед самым отъездом в аэропорт, я завернул в закрытый медблок Канцелярии, туда, куда поселили мать.

Внутрь меня не пустили, разрешили только постоять у стеклянной стены палаты. Анна спала. Лежала на высокой белой кровати под куполом четвёртого уровня, бледная, спокойная, и грудь её ровно поднималась и опадала.

А поперёк порога её палаты, невидимый для охраны и аппаратуры, золотой глыбой разлегся Ррык и не сводил с нее глаз. Тыл здесь был прикрыт так, как не снилось ни одной армии мира.

Я прижал ладонь к холодному стеклу.

— Береги её, — сказал я, зная, что лев услышит сквозь любую стену. — И вот ещё что. Радулова теперь начнут травить по всей Империи. Загнанный и отчаявшийся, он может пойти вразнос и кинуться на то, что мне дороже всего. На неё. На Нику. Если что ты последний рубеж.

Ррык там, за стеклом, не пошевелился. Только медленно, тяжело опустил и поднял огромную голову. Я понял и отнял ладонь от стекла.

В ангар, к правительственному борту, меня привезли уже днем.

До этого я расставил духов. Лев оставался стеречь мать и быть последним рубежом, Айла помогала ему. Ворон и Шипа оставались у Серебряного, искать остаточные ментальные следы, по которым только и можно было идти за Радуловым.

А со мной через полмира летел один Фырк, и бурундук, едва услышав про Китай, забыл обо всех имперских делах разом.

— Утка по-пекински, — мечтательно бормотал он, потирая лапки и устраиваясь у меня за пазухой. — хрустящая, с тонкими блинчиками. Двуногий, ты хоть представляешь, что они там готовят. Ради одного этого стоило тащиться в такую даль. Считай, я еду исключительно по гастрономической надобности, а твои близнецы так, по ходу дела.

У самого трапа нас провожал Серебряный.

Магистр Канцелярии стоял, сунув руки в карманы пальто, и смотрел на разгорающийся рассвет. Когда я подошёл, он не сразу заговорил, сперва вытащил папиросу, прикурил, затянулся.

— Разумовский, — сказал он негромко, глядя мимо