Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я знаю, как встречаются хирурги. Двое людей одного редкого ремесла, сошедшиеся над одним тяжелым случаем, обычно тянутся друг к другу. Профессиональная жадность, любопытство, желание сверить руки. Я ждал этого от Чена. Можно сказать ждал собрата, который завтра встанет со мной к одному столу.

А получил вежливую ледяную стену.

— Как вам дорога, лекарь? — спросил он, отпивая чай, и вопрос был дежурным.

— Долгая, — сказал я. — Профессор, давайте о деле. Я сегодня познакомился с вашими пациентками. Замечательные девушки. Что вы можете сказать мне об анатомии сращения? Я ведь до сих пор не видел ни одного приличного снимка.

Лицо Чена не дрогнуло, но пауза перед ответом вышла длиннее, чем нужно.

— Случай сложный, — сказал он. — Очень сложный. Но решаемый. Подробности обсудим в рабочем порядке.

— Когда?

— Когда придет время.

Я смотрел на него. Во мне все говорило, что человек напротив не рад мне ни на грош. Что он отвечает заученно, обтекаемо, выставив стену там, где между коллегами должна быть распахнутая дверь. На фоне неподдельного радушия императора и светлой открытости сестер эта его глухая холодность торчала, как черный камень.

Что-то здесь было не так. И я, как привык, пошел напролом.

— Профессор Чен, — сказал я, ставя пустую чашку на стол. — Я не привык работать вслепую. Пока я не увижу все, об этой операции от меня не услышат ни слова. Все снимки, все анализы, всю историю болезни от первого дня. Полностью. Я хочу видеть бумаги. Сейчас.

В комнате стало тихо.

Мастер замер с чайником в руках. Филипп рядом со мной чуть напрягся, готовый сглаживать, переводить и смягчать. Все ждали, что ответит Чен.

Профессор медленно поставил свою чашку. Поднял на меня глаза, и в холодной их глубине на миг проступила злость, тут же укрытая вежливостью. На миг мне показалось, что он сейчас откажет. Что сошлется на поздний час, протоколы, усталость, на тысячу китайских любезностей, за которыми так удобно прятать «нет».

Но он не отказал.

— Конечно, — сказал он, и губы его сложились в ровную линию, отдаленно похожую на улыбку. — Идемте со мной, лекарь.

Он поднялся, одернул пиджак и уверенный направился к двери, не оглядываясь, что я пойду следом. И в самом развороте плеч, в том, как он встал, в ровной, гладкой, безупречной готовности было что-то насквозь неохотное. Будто я полез туда, куда меня не звали. Будто, соглашаясь, он шел на вынужденный, неприятный для себя ход, одолжением тут не пахло.

Я переглянулся с Филиппом. Старик едва заметно качнул головой, мол, идем, я рядом, и поднялся вместе со мной.

Мы вышли вслед за Ченом в полутемный коридор, и его шаги зазвучали по каменным плитам. Дворец затих, гости разошлись, мы шли втроем за холодным человеком по пустеющим переходам, все дальше от тепла чайной комнаты, в какое-то другое крыло. Фырк высунулся из-за воротника и проводил спину Чена долгим взглядом.

— Слышь, двуногий, — шепнул он мне на ухо. — А чего это он такой злой? Все тут с тобой носились, кланялись, поили, а этот глядит, будто ты ему на мозоль наступил.

— Да я тоже заметил, — выдохнул я губами, не сводя глаз со спины профессора. — Сейчас узнаем.

Чен подошел к высокой двери в конце коридора, достал ключ и отпер замок. Дверь открылась, он шагнул внутрь и щелкнул выключателем.

Я шагнул следом, через порог, за которым меня ждали наконец-то настоящие бумаги.

Глава 4

За порогом оказался кабинет, и с первого взгляда я понял о профессоре Чене больше, чем за весь вечер. После дворцовых залов с шёлком и золочёными драконами, комната резала глаз холодом. Белые стены, металлический стол, два жёстких стула и слепой негатоскоп во всю стену. Хозяин вычистил отсюда всё личное, как вычищают операционное поле.

Чен прошёл к дальней стене, где в камень был утоплен сейф, набрал код, заслонив панель плечом, вернулся к столу с двумя тонкими папками в серых картонных обложках, перевязанными тесьмой. На каждой стоял столбик иероглифов, а ниже были имена, «Mei» и «Lan».

Я взял верхнюю, взвесил её на ладони, рука всё поняла раньше всякого чтения. Двадцать лет жизни сросшегося близнеца, если вести его честно, весят килограммы, том энциклопедии. А у меня в руке лежало граммов триста.

— Это всё? — спросил я.

— Это полная выписка, — ответил Чен через Филиппа. — Всё существенное собрано здесь.

Я развязал тесьму и начал читать.

Начиналась папка прилично. Биохимия за последние месяцы, общие анализы, коагулограммы, всё аккуратно, столбиками, с переводом на полях. Билирубин у обеих в норме, трансаминазы не выбиваются, свёртываемость хоть сейчас на стол, ни одной красной цифры.

Слишком чисто. У здорового человека с улицы анализы пестрее, а тут два сросшихся организма, двадцать лет перекрёстного кровотока, и ни единого отклонения, будто таблицу заполняли с учебника.

Отложив биохимию, я полез за главным, за сосудами.

Любой хирург, которому предстоит делить общую печень, первым делом ищет карту кровотока. Целиакографию, артериальную фазу, где видно, как делятся печёночные артерии и где проходит граница, а потом воротную вену, святая святых.

У сросшихся близнецов воротные системы часто сообщаются, кровь одной сестры годами подпитывает печень другой, и если резать, не зная этих перетоков, на столе быстро выяснится, чья печень всё это время жила взаймы.

Папку Мэй я перелистал до конца, следом папку Лань, а затем обе ещё раз, уже медленно.

Ангиография в папках была, один-единственный снимок, одна венозная фаза на двоих, распечатанная на плёнке, и качество этой плёнки годилось разве что для настенного календаря.

Контраст размазан, крупные стволы едва угадываются, а вся мелочь тонет в серой каше. По такому снимку можно уверенно сказать одно, печень у девочек есть.

— Профессор, — я поднял голову. — Где артериальная фаза? Здесь только венозная, и та смазана. Мне нужна целиакография, чревный ствол и печёночные артерии с границей бассейнов.

Филипп перевёл. Чен выслушал, глядя мимо меня на плёнку, и ответил не сразу.

— Ангиографический комплекс на профилактике, — сказал он. — Плановое обслуживание. Свежие серии будут готовы завтра.

Я посмотрел на него. Человек, у которого перед операцией века сломался главный аппарат, так ровно об этом не говорит. Он поднял бы инженеров среди ночи и стоял бы у них над душой, пока к