Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Вопросов не было. Семён смотрел в пол и думал, что впервые в жизни приказ молчать совпадает с тем, что он и сам сделал бы, и от этого совпадения на душе ничуть не легче.

— Тогда по местам, — Шаповалов взял со стола лист. — График дежурств у шлюза расписываю сейчас. Первая смена, с шести утра, Величко и Ордынская.

Глава 7

Встречу Филипп устроил на следующий день, и слово «устроил» не передаёт и десятой доли проделанной им работы.

Старик где-то раздобыл распорядок восточного крыла, вычислил по нему, что каждый день после полуденного чая принцесс тётушка Сун относит бельё в прачечную через крытую галерею над внутренним садом, и выстроил наш маршрут так, что мы с ним оказались в этой галерее в нужную четверть часа, гуляя со скучающим видом гостей, которым показали уже весь дворец.

Даже наших молчаливых провожатых он ухитрился притормозить у входа в галерею какой-то долгой церемонной беседой о архитектуре, и к середине перехода мы подошли вдвоём.

Она шла нам навстречу с плетёной корзиной в руках, маленькая, сухая, в тёмном форменном платье, и я узнал её без всякого условного знака от Филиппа, по одной спине. Спина у неё была прямая, как у старых учительниц, той прямизной, какую даёт лишь достоинство, десятилетиями выносимое на собственном хребте.

Поравнявшись с нами, она остановилась и глубоко поклонилась глядя в пол.

— Тётушка Сун, — сказал Филипп по-китайски, мягко, и дальше я разбирал только интонации, пока он не начал переводить сам себя вполголоса. — Простите, что задерживаем вас. Этот господин, русский лекарь, приехавший к принцессам. Он просил возможности сказать вам несколько слов.

Она выпрямилась и посмотрела на меня.

Лицо у неё было из тех, по которым ничего не читается, пока человек сам не позволит, сухое, в мелких морщинах, со сжатыми губами. А вот руки читались сразу. Руки, державшие корзину, были рабочими, в старых мозолях, с крупными от многолетней воды суставами, и правый указательный палец браздила белая нитка давнего пореза. Эти руки сорок два года гладили, шили, купали, носили и держали, и я вдруг очень ясно представил, что первыми, кто взял новорождённых сросшихся девочек после врачей, могли быть именно они.

— Меня зовут Илья, — сказал я, и Филипп переводил следом, фраза в фразу, убрав из голоса всякую дипломатию. — Я хирург. Я приехал через полмира, чтобы девочки жили. Обе.

Она молчала, глядя мне в лицо, корзину держала перед собой, как щит.

— Я осматривал их, — продолжал я. — Вы, наверное, знаете, вы знаете всё, что происходит с ними. Я хороший лекарь, тётушка Сун, один из лучших, иначе меня бы сюда не позвали. Но от меня прячут правду. Мне не показывают бумаги, без которых я не смогу их защитить. А я вижу, что времени мало. И вижу, как вы на них смотрите. Так смотрят на своих. Поэтому я говорю с вами, как говорил бы с их матерью. Мне нужна помощь. Не для меня. Для них.

Филипп договорил перевод, и в галерее стало очень тихо.

Она смотрела на меня долго. Целую операционную вечность, я стоял под этим взглядом смирно, не отводя глаз и ничего не добавляя, потому что всё, что можно было сказать, я сказал, а дожимать таких людей нельзя, они сами взвешивают, на своих весах, и чужая гиря эти весы только ломает.

Я увидел, как в её тёмных глазах дрогнуло и поднялось чувство, которого я не ждал. Я готовился к страху за это место, перед охраной, перед чужаком. Поднялось другое. Это был ужас, я встречал его у родственников безнадёжных, когда им впервые за долгие годы говорят слово «шанс». Ужас человека, который почти двадцать лет приучал себя не надеяться и которому сейчас поднесли её к самому лицу.

Она опустила глаза. Поклонилась, ниже прежнего. Развернулась и быстро пошла прочь, почти побежала, корзина билась о её колено, а спина оставалась прямой до самого поворота.

Мы с Филиппом стояли посреди галереи и слушали, как затихают её шаги.

— Мы её спугнули, — мрачно сказал Филипп. — Сейчас она доложит начальнику охраны, что чужеземцы подстерегают прислугу в переходах, и к вечеру нас наглухо отрежут от восточного крыла. И от девочек тоже.

— Нет, — сказал я.

— Голубчик, я сорок лет читаю людей.

— А я читаю тех, кому страшно, — я смотрел в пустой конец галереи, туда, где она скрылась. — Вы видели её глаза? Она испугалась не нас, Филипп Самуилович. Доносчики так не смотрят и так не кланяются. Она испугалась надежды. Того, что я, может быть, вправду могу им помочь, а ей не хватит смелости, или мне не дадут, и тогда всё станет ещё больнее, чем было. С этим страхом человек должен переночевать сам, его нельзя торопить. Ждём.

Филипп покосился на меня, хмыкнул, и мы пошли обратно, навстречу нашим заскучавшим провожатым.

Ждать завтра, как выяснилось, мне предстояло в самом неподходящем месте на свете.

Утром за мной пришли и пригласили в процедурную, предоперационная разметка, присутствие второго хирурга предусмотрено протоколом.

Слово «предусмотрено» Филипп перевёл с каменным лицом, и я оценил формулировку. Она означала то, что меня просто ставили в известность.

Процедурная в медицинском крыле оказалась просторной и залитой белым светом. Посередине, на широком столе, под лёгкими простынями, лежали девочки.

Они спали. Лёгкая седация, ровное дыхание, приоткрытые губы Мэй, спокойное, без давешней смешливости, лицо, и рядом, щека к щеке, восковой профиль Лань. Во сне, без своих улыбок, без «капитально» и вежливого геройства, они выглядели ровно тем, чем были с точки зрения предстоящего, двумя очень молодыми пациентками с одним животом на двоих, беззащитными до последней степени.

Над ними, со стерильным маркером в руке, стоял Чен.

Он работал. Красиво и уверенно наносил разметку на общую брюшную стенку, рука мастера видна в любом жесте, линии ложились на кожу чётко, как по лекалу. Ассистент в маске держал перед ним планшет со схемой, у стены дежурили двое лекарей из его команды, а в дальнем углу, у самой двери, там, где положено стоять младшей прислуге, стояла тётушка Сун.

Её, как я понял по обрывку перевода, допустили одевать и держать девочек при седации, принцессы засыпали спокойнее на её руках. Она стояла неподвижно, сложив руки перед собой, смотрела на спящих воспитанниц и больше ни на что.

Я подошёл к столу, встал