Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Ма, — терпеливо тянула Мэй и вела рукой по воздуху, как дирижёр. — Певлым тоном, ловно-ловно. Это «мама». А ты гудишь вниз, и получается «лошадь». Ты сейчас всех мам Китая обозвал лошадьми, лекаль!

— Ма, — старательно повторил я.

— Лошадь! — Мэй повалилась на подушку, общий корпус качнулся так, что Лань привычно упёрлась ладонью в кушетку. — Опять лошадь! Лекаль у двели плятал улыбку в маску, а тепель смотли, он плачет!

Я смеялся вместе с ними, не по обязанности, эти двое умели вытаскивать смех даже из нынешнего меня. А поверх смеха, во мне работало то, что я принес в эту комнату с собой, и от контраста было физически больно.

Я единственный здесь знал, что по утвержденному плану одна из этих смеющихся девочек уже списана, что линия на её животе проведена и что где-то в этом дворце лежит протокол, в котором её смерть предусмотрена.

Держать лицо мне приходилось всерьёз и всё равно Лань что-то почуяла.

Она вообще смотрела на меня сегодня иначе. Пока Мэй гоняла меня по тонам, тихая сестра почти не смеялась, сидела, чуть склонив голову, и наблюдала за мной внимательным, взрослым взглядом, каким смотрят когда привыкли читать чужие лица из своего тихого угла.

— Лекаль устал, — сказала она вдруг негромко, посреди очередного взрыва хохота. — Мэй, не мучай его. У него глаза сегодня длугие.

Мэй осеклась и присмотрелась на меня, мне сделалось неуютно под четырьмя одинаковыми тёмными глазами.

— Работы много, — сказал я. — Готовимся. Это обычные глаза лекаря перед большим делом, Лань. Им положено быть серьезными, иначе комиссия не утвердит.

Девочки переглянулись, Мэй фыркнула, а Лань улыбнулась, но взгляда не отвела. Я так и не понял, поверила ли она хоть одному моему слову.

Перед уходом, когда я уже поднялся, Лань завозилась и достала из-под подушки что-то маленькое, бережно завернутое в платок.

— Это тебе, — сказала она и протянула на раскрытой ладони.

На ладони сидели два бумажных журавлика. Сложены они были из одного листа, я не сразу понял, как такое возможно, их крылья переплетались, левое крыло одного проходило сквозь правое крыло другого и разъединить их, не порвав бумагу, было нельзя.

— Мы такие с детства складываем, — Лань смотрела на журавликов и голос её был тихим. — Только такие. По отдельности не умеем, смешно, да? Возьми. На удачу. А после опелации мы плиедем к тебе в Лоссию в гости, лекаль. Обязательно. Обе.

Обе.

Слово ударило меня под дых, точно и глубоко. Я взял с её ладони журавликов, поблагодарил и вышел в коридор, унося на ладони два переплетённых крыла.

Фырк молчал всю дорогу до покоев. Ни одной шутки, ни слова про уток. Только раз, уже у дверей, он шумно вздохнул.

Журавликов я поставил на стол, рядом с лампой, под которой ночью лежали плёнки.

Через полчаса совещание в зале медицинского крыла шло своим чередом, гладко и по-китайски благообразно, и я терпеливо ждал своей минуты.

Зал был устроен как маленький амфитеатр, длинный стол, экран, за столом Чен со своими ассистентами, сбоку переводчики, у стены пара чиновников от двора, чьих должностей мне не называли, в углу Филипп, с лицом дремлющего кота.

Обсуждали логистику, график подготовки, состав бригад, анестезиологическое обеспечение. Пункты сменяли друг друга, переводчик журчал, ассистенты кивали, вся эта отлаженная машина катилась к операции, дата которой в бумагах значилась «по готовности».

Я поднял руку на пункте «предоперационное обследование завершено».

— Дополнение от второго хирурга, — сказал я, вставая, и голос я поставил громкий и протокольный. — Прошу зафиксировать в стенограмме.

Переводчик заторопился. Чен, без выражения поднял на меня глаза.

— Как второй хирург операции я заявляю следующее. К столу я не встану без свежей ангиографии сосудов общей печени, выполненной до операции и разобранной на совместном разборе с моим участием. Артериальная фаза, портальная система, венозный отток, полный протокол. Это стандарт при любом разделении паренхиматозного органа, и я не подпишу ни один документ, пока стандарт не выполнен.

* * *

Муром. Отделение патологии беременности, красный контур. Ночь.

По коридору красной зоны, в свете ночных ламп, к седьмой палате прокатили штатив, следом прошли две фигуры в глухих костюмах, и стеклянная дверь палаты отсекла их вместе со всем, что там сейчас происходило.

Семён схватил трубку внутреннего телефона.

— Пост, доложите по седьмой. Это Величко.

— Разумовская, температура тридцать семь и четыре на вечернем замере, — дежурная говорила тем ночным полушёпотом, каким говорят в спящих отделениях. — Контрольный замер через час, тридцать семь и шесть. Работаем по протоколу третьей контактной. Осмотр кожи, кровь на посев и тромбоциты, стартовая доза антибиотика. Семён Игоревич, вам туда нельзя, вы же знаете.

Он стоял у стекла, прижав трубку к уху, и смотрел через два стекла и коридор, как в глубине седьмой палаты двигаются белые силуэты. Один склонился над кроватью с фонариком, и Семён, не видя деталей, видел всю картину по памяти, луч идёт по коже, рукам, голеням и животу, сантиметр за сантиметром, в поисках первых багровых точек. От того, найдутся эти точки или нет, зависело всё, и Семён ловил себя на том, что не дышит.

— Кожа чистая, — сказала трубка через вечность. — Сыпи нет. Ставим капельницу.

Семён выдохнул и обмяк плечом о стену.

Внутри палаты медсестра прикладывала к руке Ники систему, и даже отсюда, издалека, было видно, как спокойно лежит ее рука. Ника не дёргалась и не отворачивала лица. Она приподняла голову, посмотрела, как игла входит в её вену, потом что-то сказала медсестре и та на полсантиметра поправила катетер.

— Она там инструкции раздаёт, — не выдержала дежурная в трубке, и в голосе её мелькнуло что-то живое. — Говорит, пластырь криво.

— Узнаю, — сказал Семён. — Слушайте её. У неё рука лучше, чем у половины нашего штата.

Дежурная фыркнула и положила трубку.

Медсёстры закончили и вышли, шлюзуясь по всем правилам. В седьмой погас верхний свет, остался ночник, и палата стала аквариумом, где тихо попискивал инфузомат у кровати Ники да перемигивался монитор за ширмой Алины.

Семён остался у стекла. Идти ему было некуда.

Ника лежала на спине, слушала, как капает в неё антибиотик, и воевала со страхом единственным известным ей способом, по-рабочему.

Страх