Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

был. Отрицать его перед собой она не стала, на скорой быстро отучаешься врать хотя бы себе. Холодный тяжёлый страх сидел под грудиной и время от времени пробовал подняться выше, к горлу, тогда Ника загоняла его обратно делом.

Дел в её положении оставалось немного, но она их нашла. Каждые полчаса она подтягивала к себе смартфон, включала экран на полную яркость и просвечивала себе ноги, живот, предплечья, участок за участком.

Кожа в мертвенном свете экрана выглядела синеватой и каждый раз, не найдя ни одной багровой точки, Ника выключала экран и разрешала себе десять минут покоя. Жара она не боялась. Жар, это просто цифра, с ним можно работать. Боялась она пятен, потому что видела, во что они превращаются, и пустая, заправленная койка Марины белела наглядным пособием.

Слева, за ширмой, тяжело, с усилием дышала Алина, ее монитор попискивал чаще Никиного инфузомата.

Между этими двумя звуками, между пустой койкой и ширмой, Ника лежала третьей и делала то, что делала всегда на самых скверных вызовах. Докладывала обстановку напарнику.

Ее свободная рука лежала на животе и она говорила туда шёпотом, едва шевеля губами, потому что вслух это звучало бы дико, а молчать было нельзя.

— Докладываю, напарник. Давление в норме, я мерила. Пульс частит, но это нервное, не бери в голову. Температура тридцать семь и шесть, для боевых условий терпимо. Капают нам с тобой цефтриаксон, препарат проверенный, по беременности разрешён, я сама его людям лила сто раз. Так что держимся. Мы с тобой ещё и не такие смены вытягивали.

Напарник не отвечал, по малости срока это было простительно.

Телефон лежал у бедра, тёплый от её руки. Дважды за ночь пальцы сами открывали список контактов и останавливались над именем, которое там стояло первым. Разница с Пекином, пять часов, у него глухая ночь или раннее утро, он снимет трубку на втором гудке, он всегда снимает на втором. И по одному её «привет» всё поймёт.

Ника знала своего мужа. Услышав «тридцать семь и четыре» и «карантин», этот человек бросит императора со всем его Китаем, пошлёт к чёрту дипломатию, две короны и через полмира примчится сюда, к стеклу, за которое его тоже не пустят. Будет метаться за жёлтой линией рядом с Сёмой, сгорит там, снаружи, где от него ничего не зависит, вместо того чтобы спасать тех двух девочек, у которых, кроме него, похоже, никого нет.

— Нельзя, — шепнула она и убрала телефон под подушку. — Потерпим. Он там нужнее.

Потом она приказала себе спать, по-настоящему, как приказывала на суточных дежурствах, и организм, вышколенный скорой, начал нехотя подчиняться. Дыхание выровнялось, писк инфузомата растворился, край сна подошёл ближе.

Рука с живота не ушла до самого утра.

Утро принесло цифры, и они были хорошими.

— Тридцать шесть и восемь, — дежурный лекарь докладывал через стекло, и голос его в динамике звучал почти празднично. — Упала сама, без жаропонижающих. Экспресс-анализы, лейкоциты в норме, формула спокойная, тромбоциты сто девяносто, ни намёка на потребление. Первые мазки чистые. Кожа чистая, жалоб нет, аппетит есть. Требует нормальный завтрак и, цитирую, «прекратить на неё смотреть, как на бомбу».

Семён, простоявший у стекла почти всю ночь, стянул ладони с лица и обнаружил, что смеётся. Смех выходил хриплый, помятый, как он сам, и остановиться было трудно.

К нему подошла Кобрук. Забежала сюда до планерки.

Она вошла в шлюзовой тамбур своей обычной походкой, прямая, с папкой под мышкой, и по её лицу нельзя было прочесть, что эта женщина не спала вторую ночь. Она выслушала доклад дежруного и Семёна, кивнула, сделала пометку. Подошла к стеклу. Ника как раз сидела в кровати с подносом и, увидев главврача, поприветствовала ей ложкой.

И вот тут строгое лицо Анны Витальевны Кобрук сломалось.

Ломалось оно недолго, но Семён стоял рядом и видел всё, как дрогнули жёсткие складки у рта, как глава лучшей больницы губернии моргнула чаще положенного и как рука её легла на стекло, ладонью, будто стекла можно коснуться насквозь.

Она взяла трубку внутренней связи.

— Ника, — голос у неё сел, и она не стала его выравнивать. — Я тебя послушаю на обходе, всё как положено. А сейчас я не как лекарь. Прости меня, девочка. Это я тебя сюда положила. Перестраховалась, понадёжнее хотела, под своё крыло. Понадёжнее вышло вот так.

За стеклом Ника отложила ложку. Посмотрела на Кобрук долгим взглядом, и Семён напрягся, не зная, что сейчас будет, потому что права высказать всё у Ники имелись.

— Анна Витальевна, — сказала Ника веско в трубку, — вы мне вот что скажите. Компот у вас тут кто варит?

Кобрук моргнула.

— Пищеблок… Зинаида, кажется.

— Передайте Зинаиде благодарность, — Ника снова взялась за ложку. — Такого компота я сто лет не пила. Так что не выдумывайте, я тут выспалась впервые за месяц, обследована лучше космонавта и охраняюсь строже императрицы. Идите работайте, Анна Витальевна. Тем двум девочкам вы нужнее.

Кобрук постояла ещё, кивнула и пошла к лифтам. Семён проводил её взглядом и подумал, что за этот юмор висельника Ника когда-нибудь ответит перед мужем, потому что школа его, до последней интонации.

Температура была ложной тревогой. Скорее всего из-за нервов. Он повторил это себе дважды и почти поверил. В том что это менингокок он до последнего верить не хотел. И ждал, что анализы его опровергнут.

Шаповалов и Тарасов уходили в красную зону в девять.

Переход границы занимал десять минут и был отработан до автоматизма, комбинезон, бахилы с завязками, первая пара перчаток, респиратор третьего класса, щиток, вторая пара перчаток поверх рукавов, скотч по стыкам.

С каждым слоем двое лекарей теряли человеческие черты, и в шлюз уходили уже две белые фигуры без лиц, различимые только ростом да походкой. Семён смотрел им вслед и думал, что слово «обход» сюда больше не годится. Двое уходили на ту сторону.

Обход они начали с реанимационного бокса, и лучше бы там что-нибудь изменилось.

Марина лежала под аппаратурой вторые сутки, и вторые сутки в неё шло всё, что могла дать больница, антибиотики максимальными дозами, по двум линиям, свежая плазма, поддержка давления.

Лист назначений, который Тарасов держал в двойных перчатках, был безупречен, он сам составлял его и сам трижды сверял с лучшими протоколами, какие только знала интенсивная терапия. По этому листу пациентка должна была стабилизироваться ещё вчера.

Пациентка уходила.

Пятна на её ногах слились в сплошные тёмные поля и перешли